Слэм - [71]
Но значит ли это, что мы действительно выбрали неправильных партнеров, чтобы завести с ними детей? Это зависит от того, как все обернется потом. Ведь если я поступлю в университет и стану лучшим дизайнером в мире, и буду хорошим отцом Руфу, то это только благодаря тому, что именно мои мама и папа родили меня. Будь у меня другие родители, все обернулось бы иначе. Может, это от папы у меня дизайнерский ген, хотя он ни разу в жизни не рисовал. Мы по биологии учили, что бывают рецессивные гены, и может, этот дизайнерский ген как раз и был рецессивным.
Существует, должно быть, куча знаменитых людей, чьим мамам и папам лучше было бы не жить вместе. Но стали бы они знаменитыми, если бы их родили другие родители? Принц Уильям, скажем? Ладно, плохой пример, потому что с таким папой он все равно был бы принцем Уильямом, какая бы мама его ни родила. Ну или, по крайней мере, принцем Имярек. Может, назвать его Уильямом — это была идея Дианы. А может, он и не захотел бы быть принцем. Вот, Кристина Агильера, у нее есть песня о том, каким ее папаша был гнусным и все такое. Но без него она не была бы Кристиной Агильерой, правда? И песни этой не написала бы, будь ее папаша приличным человеком.
Поневоле запутаешься...
Тот день, когда ты повел Руфа на укол... Был такой день на самом деле?
Да, был. Это Тони Хоук умно сделал, как ни верти. Когда я попадал в эти кусочки моей жизни, в которых я прежде уже бывал, случались те же самые, в сущности, вещи, что в первый раз, но вследствие других причин и вызывали другие чувства. В этот день, например, Алисия сказала мне, что простудилась, и мне пришлось отвести Руфа к врачу. Но я знал, как его зовут, так что никто бы не сказал, что я ничему за это время не научился — ха-ха!
Правда, прививку ему все равно не сделали, в этой части все верно. Случилось вот что: он начал кричать в приемной, когда я сказал ему, что будет небольно. Я думаю, это потому, что я обычно не говорил ему, что будет небольно, а значит, реально будет больно. И я решил: пусть сама ведет его к врачу, я этим заниматься не желаю.
Я помню, мисс Миллер на уроке истории религии говорила, что раньше некоторые верили, что можно прожить жизнь снова и снова, как разные уровни в компьютерной игре, пока она не станет достойной. Ну, какая бы это религия ни была, мне кажется, что-то в этом есть. Я мог бы быть на самом деле индусом, или буддистом, или кем-то подобным, однако этого знать невозможно. Я уже прожил этот день, когда мы ходили к доктору, дважды, и оба раза ошибся. Но я уже начинаю исправляться, правда, очень медленно. В первый раз я был особенно хорош: даже полного имени Руфа не знал. Второй раз я знал его имя и имел понятие, как правильно присматривать за ним, но еще не был достаточно хорош, чтобы провести его через эту процедуру до конца. Я не рассчитываю на третий раз, потому что это уже больше не будущее. Это прошлое. А Тони Хоук еще не забрасывал меня в прошлое, только в будущее. Так вот, по пути домой я думал о том, заведу ли я другого ребенка, когда буду старше. И, может, мне придется водить его — или даже ее — на уколы, и на сей раз я все сделаю правильно — безошибочно назову имя ребенка, скажу ему или ей, что это будет небольно и что он или она может хоть обкричаться, а прививку мы сделаем. Потом я смогу пойти своей дорогой, и мне не нужно будет снова и снова проживать этот день.
С другой стороны, в игрушечный магазин мы с ним после прививки не пошли, так что девять фунтов девяносто девять пенсов я сэкономил. Научился-таки. Медленно же я учусь!
Разговариваешь ли ты до сих пор с Тони Хоуком? Отвечает ли он тебе?
Увидите сами.
Как дела в колледже?
Спасибо, ничего. В смысле, учиться удается. Преподаватели входят в положение. Я не уверен, что успеваю сделать все, что надо, за то время, что у меня есть. Помните, что я говорил про мою маму и деда, про то, как они соскользнули с первой ступеньки? Ну, так я уже на середине лестницы. Сильно выше вскарабкаться я уже, правда, возможности не вижу. И мне надо очень стараться закрепиться на этом уровне, чтобы не скатиться вниз.
Может, Руф пойдет дальше. Это судьба нашей семьи. Знаете, если вы сбились с пути, в ту же минуту появляется другой парень, который делает это лучше.
А как у тебя с Алисией?
Подозревал, что вы об этом спросите.
Какое-то время назад — как раз после того, как Алисия простудилась, — у нас опять был секс, в первый раз после рождения Руфа. Я не помню на самом деле, как это произошло и почему. Был воскресный вечер, мы провели день с Руфом, вместе, втроем, потому что решили, что он хотел бы видеть обоих родителей рядом. Обычно выходные мы проводили с ним по очереди. Я приходил к Алисии, забирал Руфа и шел с ним к себе домой, там он проводил время со своей маленькой тетей. Не уверен, что отсутствие обоих родителей его напрягало. Думаю, это мы чувствовали вину за что-то. Может, за то, что ему приходилось жить в комнатке шестнадцатилетней девушки, или за то, что ему достались мама и папа, которые не очень-то много умели. Вместе сходить в зоопарк или на прогулку — вот все, на что мы были способны. Это было трудно, но это было не столь трудно, как задерживать дыхание на пять минут или сдавать экзамены по математике. Другими словами, это мог бы сделать любой идиот.

Впервые на русском – новейший роман от прославленного автора таких бестселлеров, как «Hi-Fi», «Мой мальчик», «Футбольная горячка», «Долгое падение», «Смешная девчонка» и других, разошедшихся по миру тиражом свыше пяти миллионов экземпляров и успешно экранизированных. Ник Хорнби вновь подтвердил свою славу «признанного исследователя пограничных областей между высокой, но ханжеской, и низовой, но искренней культурами» (Лев Данилкин, «Афиша»). Рядовым субботним утром в мясной лавке в Северном Лондоне встречаются Люси и Джозеф – по разные стороны прилавка.

Ник Хорнби (р. 1958) — один из самых читаемых и обласканных критикой современных британских авторов. Сам Хорнби определяет свое творчество, как попытку заполнить пустоту, зияющую между популярным чтивом и литературой для высоколобых".Главный герой романа — обаятельный сибаритствующий холостяк, не привыкший переживать по пустякам. Шикарная квартира, модная машина… и никаких обязательств и проблем. Но неожиданная встреча с мальчиком Маркусом и настоящая любовь в корне меняют жизнь, казалось бы, неисправимого эгоиста.

Ник Хорнби – один из самых читаемых и обласканных критикой современных британских авторов – определяет свое творчество как «попытку заполнить пустоту, зияющую между популярным чтивом и литературой для высоколобых».«Hi-Fi» – смешная и печальная, остроумная и порой глубокомысленная, трогательная и местами циничная история любви симпатичного тридцатипятилетнего увальня. Музыка и любовь наполняют его жизнь смыслом, но и ставят перед ним множество проблем, которые он пытается разрешить на страницах романа, названного критиками «...великолепным и виртуозным синглом».

Смешной, грустный и глубоко трогательный роман «Долгое падение» задает нам важные вопросы: о жизни и смерти, о незнакомцах и дружбе, о любви и боли, а также о том, сможет ли каждый из четырех неудачников разглядеть себя сквозь долгую, темную ночь души.

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.

Один из лучших романов культового британца — об одиночестве, кризисе среднего возраста и о том, как людям все-таки удается встретиться и полюбить друг друга.

В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.

Это не дневник. Дневник пишется сразу. В нем много подробностей. В нем конкретика и факты. Но это и не повесть. И не мемуары. Это, скорее, пунктир образов, цепочка воспоминаний, позволяющая почувствовать цвет и запах, вспомнить, как и что получалось, а как и что — нет.

Роман о реально существующей научной теории, о ее носителе и событиях происходящих благодаря неординарному мышлению героев произведения. Многие происшествия взяты из жизни и списаны с существующих людей.

Фима живет в Иерусалиме, но всю жизнь его не покидает ощущение, что он должен находиться где-то в другом месте. В жизни Фимы хватало и тайных любовных отношений, и нетривиальных идей, в молодости с ним связывали большие надежды – его дебютный сборник стихов стал громким событием. Но Фима предпочитает размышлять об устройстве мира и о том, как его страна затерялась в лабиринтах мироздания. Его всегда снедала тоска – разнообразная, непреходящая. И вот, перевалив за пятый десяток, Фима обитает в ветхой квартирке, борется с бытовыми неурядицами, барахтается в паутине любовных томлений и работает администратором в гинекологической клинике.

Известный украинский писатель Владимир Дрозд — автор многих прозаических книг на современную тему. В романах «Катастрофа» и «Спектакль» писатель обращается к судьбе творческого человека, предающего себя, пренебрегающего вечными нравственными ценностями ради внешнего успеха. Соединение сатирического и трагического начала, присущее мироощущению писателя, наиболее ярко проявилось в романе «Катастрофа».