Самая высокая на свете гора - [3]
Вот я и вспомнил про тетрадку и про то, что сказала учительница.
— Сашко! — Я тяну его за рукав, а он все равно молчит. — Чемурако, а нам сегодня роздали сочинения, и Мария Петровна сказала, что ты написал настоящий рассказ. Только там у тебя четыре ошибки, поэтому поставили трояк.
Сашко махнул рукой:
— Мне теперь все равно!
И тут я придумал такую штуку, что не мог больше усидеть ни минуты; если бы я услыхал, что меня посылают на Марс, все равно попросил бы подождать, пока не сделаю задуманное.
Я сказал:
— Что ж, тогда сиди и скучай, Чемурако, раз стал таким кисляем. А я пойду — работа есть.
Я примчался домой, даже не пообедал, — и давай переписывать сочинение Сашка, чтобы было без ошибок. Потом сложил вчетверо и пошел в редакцию.
Никогда бы не подумал, что так страшно стучать в большую, обитую дерматином дверь. Если бы не для Сашка, ей-богу убежал бы. Минут пять я стоял у двери, пока отважился войти. Но очень уж жаль было Сашка Чемурака, который сидел и смотрел в одну точку и думал, что он не человек, а пустое место.
И я вошел.
Плохо, когда исключат. Кажется, словно тебя вообще нет. Словно положили тебя на щит и даже забыли, что ты когда-то был.
Правда, Димка не забыл. Чудак Димка, он считает себя виноватым во всем. Смешной. Будь на его месте кто другой, разве я простил бы Котьке? Дело не в том, кто сделал и с кем, а в том, что была подлость.
Только теперь уж не стоит об этом думать. Я думал об этом, когда меня исключили.
Раньше-то иногда мне очень хотелось, чтобы было три воскресенья подряд и не надо было бы сидеть на уроках. Нашлась бы тысяча дел: проявить пленку, зашить футбольную покрышку, починить спиннинг. И кажется, все это можно сделать только тогда, когда не надо идти в школу.
Наверно, мне еще когда-нибудь захочется, чтобы было подряд три воскресенья, но, когда меня исключили, я почему-то не мог проявлять пленку. Я думал о школе. Может быть, это потому, что туда нельзя было идти? Мне ведь всегда хочется делать то, что не разрешают.
За три дня я привык вставать позднее и в субботу чуть не проспал. Ужасно не хотелось вставать утром.
В трамвае я сразу купил билет и не спрыгнул на ходу, хотя потом пришлось тащиться в гору. Я подошел к переулку и вдруг увидел спину Котьки. Спина была противная, круглая, затянутая в синюю тенниску, а длинные Котькины волосы ложились на воротник. И такая меня взяла злость! Котька же три дня потихоньку радовался: «Ага, все-таки Димка нес мои ботинки! Ага, а Чемурако не имеет права сесть за парту!» И думал, наверное, что может сделать еще подлость и опять накажут кого-нибудь другого, потому что его мама придет в школу и станет говорить, что Костик такой слабенький, такой впечатлительный и деликатный!
И тогда я повернул прочь от школы. Я не мог прийти и сесть за парту и слушать, как сзади, за моей спиной, сопит Котька.
На этот раз я не взял в трамвае билет, потому что у меня не было больше денег, и доехал до Лычакивской, а оттуда пошел пешком в Винниковский лес.
У нас в сентябре очень тепло, как летом. Я пошел в лес, хотя делать там теперь было нечего. Папа говорит, гриб любит, чтоб его до полудня искали; да и дождя давно не было — какие же грибы? Но я все равно пошел и не жалел, потому что в сентябре в лесу славно, тихо и прозрачно.
Я нашел пенек, похожий на маленькую крепость; наверно, как раз такие и строили в средневековье.
Хозяйка Медной горы очень обрадовалась бы этой находке и даже предложила бы выкорчевать и перенести домой. У нас дома настоящий музей — полно всяких удивительных корней, сучьев, гербариев, коллекций бабочек и, конечно, минералов.
Я часто называю маму хозяйкой Медной горы. Это не я придумал, а папа, но мне нравится, и я привык к этому имени.
Вспоминая маму, я всегда становлюсь немного лучше, чем обычно. Наверное, потому, что мама очень хорошая. Вот и сейчас, подумав о маме, я понял, что надо было идти в школу, а не в лес. Даже если бы в классе объявился еще один Котька. Как бы там ни было, в школу ведь так и так придется идти. И потом, если посчитать все остальное, кроме крапивы, — воробья на уроке, и дымовую завесу, и прогулку по школьной крыше, — так все равно надо было со мной что-то сделать, не грамоту же выдавать за это!
Ясно, что и за прогул мне тоже влетит. Придется сказать, что забыл, на сколько дней меня исключили. Так и решил, и взял портфель, набитый всякими деревяшками, и пошел из лесу. Я шел по дороге и думал: «Ну что ты за человек, Чемурако?»
Дома меня ждало мамино письмо. От письма не стало веселее, потому что у мамы случилась неприятность. Она думала, что нашла важный минерал, но анализ и исследования не подтвердили маминого предположения. Мама просила прислать ей веселое письмо, выдумать какую-нибудь смешную историю: «У тебя здорово получаются истории!»
В понедельник с утра я бегал на вокзал опускать письмо прямо в ящик на почтовом вагоне. Так оно скорей дойдет до мамы. Смешной истории я не придумал, а написал про себя и Котьку, только не сказал, что это я и Котька.
Хотелось узнать, что скажет мама: надо было загонять Котьку в крапиву или нет? Я знаю, вообще так, может, и не следует делать, а все-таки — надо было или нет?
Приключенческая повесть албанского писателя о юных патриотах Албании, боровшихся за свободу своей страны против итало-немецких фашистов. Главными действующими лицами являются трое подростков. Они помогают своим старшим товарищам-подпольщикам, выполняя ответственные и порой рискованные поручения. Адресована повесть детям среднего школьного возраста.
Всё своё детство я завидовал людям, отправляющимся в путешествия. Я был ещё маленький и не знал, что самое интересное — возвращаться домой, всё узнавать и всё видеть как бы заново. Теперь я это знаю.Эта книжка написана в путешествиях. Она о людях, о птицах, о реках — дальних и близких, о том, что я нашёл в них своего, что мне было дорого всегда. Я хочу, чтобы вы познакомились с ними: и со старым донским бакенщиком Ерофеем Платоновичем, который всю жизнь прожил на посту № 1, первом от моря, да и вообще, наверно, самом первом, потому что охранял Ерофей Платонович самое главное — родную землю; и с сибирским мальчишкой (рассказ «Сосны шумят») — он отправился в лес, чтобы, как всегда, поискать брусники, а нашёл целый мир — рядом, возле своей деревни.
Нелегка жизнь путешественника, но зато как приятно лежать на спине, слышать торопливый говорок речных струй и сознавать, что ты сам себе хозяин. Прямо над тобой бездонное небо, такое просторное и чистое, что кажется, звенит оно, как звенит раковина, поднесенная к уху.Путешественники отличаются от прочих людей тем, что они открывают новые земли. Кроме того, они всегда голодны. Они много едят. Здесь уха пахнет дымом, а дым — ухой! Дырявая палатка с хвойным колючим полом — это твой дом. Так пусть же пойдет дождь, чтобы можно было залезть внутрь и, слушая, как барабанят по полотну капли, наслаждаться тем, что над головой есть крыша: это совсем не тот дождь, что развозит грязь на улицах.
Нелегка жизнь путешественника, но зато как приятно лежать на спине, слышать торопливый говорок речных струй и сознавать, что ты сам себе хозяин. Прямо над тобой бездонное небо, такое просторное и чистое, что кажется, звенит оно, как звенит раковина, поднесенная к уху.Путешественники отличаются от прочих людей тем, что они открывают новые земли. Кроме того, они всегда голодны. Они много едят. Здесь уха пахнет дымом, а дым — ухой! Дырявая палатка с хвойным колючим полом — это твой дом. Так пусть же пойдет дождь, чтобы можно было залезть внутрь и, слушая, как барабанят по полотну капли, наслаждаться тем, что над головой есть крыша: это совсем не тот дождь, что развозит грязь на улицах.
Вильмос и Ильзе Корн – писатели Германской Демократической Республики, авторы многих книг для детей и юношества. Но самое значительное их произведение – роман «Мавр и лондонские грачи». В этом романе авторы живо и увлекательно рассказывают нам о гениальных мыслителях и революционерах – Карле Марксе и Фридрихе Энгельсе, об их великой дружбе, совместной работе и героической борьбе. Книга пользуется большой популярностью у читателей Германской Демократической Республики. Она выдержала несколько изданий и удостоена премии, как одно из лучших художественных произведений для юношества.