С начала до конца - [2]

Он бросил окурок в урну, сел за руль, повернул ключ зажигания, включил фары. Выехал за территорию больницы. Проехал по проспекту, завернул на какую-то улочку, остановился. Открыл окно. Страх не проходил.

Скоро ноябрь. Вот уже и ночи холодные. В Москве такого нет — а здесь, за пятьдесят километров от МКАДа, лужи в конце октября покрываются льдом. Сергей почему-то усмехнулся: хорошо, что хоть резину поменяли вовремя.

Он снова закурил. Запиликала телефонная трубка.

Аля, конечно, не спит. Психует. Сергей дождался, когда трубка смолкнет, и вырубил связь. Он и так уже сегодня сделал для Али всё, что мог, но то, чего он не мог — было невыносимо, немыслимо. Нельзя сейчас разговаривать ни о чём. Он прекрасно понимал, что есть жена, есть Машка — их общая дочь, и есть он, готовый сделать для них такие вещи, которые он никогда бы не сделал ради себя самого. Но сейчас он не мог ни видеть Алю, ни слышать.

Он сидел и смотрел на неподвижные, ещё не голые деревья, на освещённый фонарным светом закрытый киоск, на цветные горящие буквы вывесок. Ночь уходила, светлела, и вместе с ней кончалось что-то важное, основное, то, без чего раньше он не мыслил самого себя. И это никак нельзя было удержать.

Петров и Вологодин

Петров ненавидел Вологодина глубоко и бесповоротно. И чем дольше Петров и Вологодин дружили, тем сильнее была ненависть. А дружили они уже почти тридцать лет.

Ненависть, наверное, была самым стабильным чувством, которое когда-либо испытывал Петров в своей жизни. Даже будучи влюблённым в женщину, Петров часто сомневался: а не обман ли это, не морок? Но в том, что он испытывает к Вологодину, он был уверен всегда. Причём прекрасно понимал, что, если, к примеру, ему предоставится возможность убить Вологодина, он обязательно струсит. То есть ненависть эта была не великой, как, к примеру, Каинова ненависть, и даже не братской, как зависть Иакова. Чувство Петрова было мелким, почти ничтожным — но, так как оно занимало почти всю его жизнь, Петрову было легко на этом фоне представить и свои собственные масштабы, и это удручало его ещё сильнее.

Ненависть была похожа на ожидание чего-то такого, что не случится никогда. Вкус её был солёный и горький, временами — металлический. Иногда, размышляя о несправедливости, случившейся ещё до их рождения, в каком-то высшем пункте раздачи успеха, Петров ощущал даже переполненность в желудке — такую, какая бывает, когда слишком много съешь. Особенно неприятно это было ночью, и Петров ёрзал на кровати, вставал курить — в общем, заснуть было невозможно.

Вологодин ничего не подозревал. Вся их жизнь протекала рядом: дни рождения, шашлыки на пляже, лыжи по выходным, новые года — конечно, уже не так часто, как в молодости, но всё-таки. И если дома шла речь о том, кого приглашать в гости на дачу, жена Петрова говорила: Вологодины — номер один.

Они были ровесниками, но Вологодин выглядел моложе лет на десять. Он был лёгок на подъём и постоянно путешествовал, потому что работал в конторе по продаже программ, где ступени служебной лестницы оказались не слишком круты, а размер зарплаты, наоборот, худо-бедно да поспевал за инфляцией. Петров за последние пять лет сменил три места работы и уже давно позабыл, каково это, когда перед следующей зарплатой ты никому не должен, а в заначке ещё остались свободные деньги на собственные удовольствия. Бюджет у Петровых был спланирован чётко, и непредвиденные траты, такие, например, как внезапный поход жены к стоматологу, вызывал у мужа депрессивное состояние на несколько дней. Последний раз Петровы ездили в отпуск в позапрошлом году. В Турцию.

Дети Петрова, родившиеся поздно, унаследовали всю вологодинскую детскую одежду и мебель, особенно повезло старшей, Наташке. Для младшего сына многое пришлось покупать, экономя и затягивая пояса. Но вещей для мальчиков у Вологодиных не было, да и единственная дочка их уже давно выросла. Петров даже помнил, когда она родилась. Когда оба друга учились на пятом курсе. У Петрова в это время было тяжёлое любовное фиаско, и счастливая семейная жизнь товарища на этом фоне как-то особенно чётко впечаталась в память.

Ещё Петров вспоминал, как они на третьем курсе ходили купаться на Ангарские пруды, в жару, после возлияний. Петров обратил внимание, что на левой ноге у Вологодина шесть пальцев, и возликовал. Эта аномалия была очевидным уродством, и на несколько дней Петров успокоился. Даже жалел Вологодина. Но буквально через день он случайно в разговоре узнал, что, оказывается, у многих великих людей было по шесть пальцев на руках или ногах, и это никак не сказывалось на их умственных способностях, а наоборот, считалось символом удачи, что доказывала жизнь Сталина, Мэрилин Монро или Анны Болейн. А Хемингуэй и вовсе приручал шестипалых кошек, считая их мистическими посланниками. В общем, и здесь природа была на стороне Вологодина.

Однажды в бане, опять же в институтские годы, когда оба они прошли в парную, Петров, насколько ему позволяли приличия, пристально рассматривал тело Вологодина, надеясь непонятно на что. Но это исследование, увы, только подтвердило то, что с телом у Вологодина было всё в порядке, мало того, даже вовсе прекрасно обстояли дела у Вологодина с телом.