Рыцари Дикого поля - [31]

— Почему это?

— К вечеру повстанцы наверняка перережут путь, соединяющий Грабов с краковской дорогой.

— И что же тогда?

Дозорный красноречиво пожал плечами.

Управитель замка оглянулся на стоявшего рядом хорунжего. В конце концов, это он доставил приказ во что бы то ни стало укрыть в замке некую графиню, о которой Ярлгсон и слыхом не слыхал. Но офицер тоже демонстративно пожал плечами.

— Графиня не могла не знать о бунте, поэтому сама обязана была позаботиться о своей безопасности, — проворчал он, и с вызывающим спокойствием уставился на шведа.

— Нам нужно посовещаться, господин офицер, — тронул его за локоть Ярлгсон.

— Хотите посвятить меня в свой план разгрома повстанцев? — с некоторой долей иронии поинтересовался Болевский.

— А почему вы считаете, что у меня его не может быть? — с достоинством возразил швед. — Я ведь тоже немного пожил на этом свете, повоевал, а главное, знаю нравы местных холопов.

— Вам, чужеземцу, их лучше знать, чем нам, полякам, — с той же долей иронии согласился хорунжий.

— Сейчас не время устраивать словесные турниры, господин хорунжий, — как можно вежливее, но все же довольно жестко осадил его швед. — К тому же обязан напомнить, что вы находитесь в замке князя Одара-Гяура, управителем, а значит, и военным комендантом которого велено быть мне.

К чести Болевского, он не стал обострять отношения с комендантом, а лишь недовольно покряхтел, сдерживая свой гонор.

— Наверное, в самом деле не время. Так о каком плане спасения замка вы намеревались поведать, господин комендант?

— О самом плане — чуть позже. Пока мы здесь будем совещаться, прикажите одному из своих сержантов взять пятерых солдат и, вместе с разъездом этого молодца, отправиться к краковской дороге. Если учесть, что в эскорте графини будет еще как минимум пятеро вооруженных людей, думаю, вместе они смогут пробиться к замку.

— Мои солдаты мне и здесь пригодятся, — проворчал хорунжий.

— Не сомневаюсь. Но куда больше они пригодятся нам за стенами замка.

— Не советую говорить со мной намеками, — отрубил хорунжий. — Извольте высказываться четко и ясно. Что вы имеете в виду? Что эти пятеро солдат способны будут дать бой повстанческой ватаге там, за стенами?

— Так оно все и произойдет. Если только высокое дворянское собрание согласится принять мой план обороны замка, — уточнил швед. — А оно должно принять его.

— Какое еще дворянское собрание? Откуда ему здесь взяться?

— Разве в замке и там, в лагере беженцев, уже нет дворян? Вот мы их и соберем, чтобы посоветоваться.

— Не возражаю, давайте соберем. Хотя ума не приложу, что эти перепуганные беженцы способны предложить такого, чтобы можно было уверовать в спасение замка.

21

Федор наполнил чашки сливовицей, они выпили за всех, кто все еще верит в казацкую славу и казачье счастье, и несколько минут молчаливо закусывали всем тем, что оказалось на их щедро накрытом столе.

— Наверное, у моего отца это получалось лучше, потому что он сразу же определял, кто действительно намерен поднимать восстание, а кто лишь прикрывался славой бунтарских атаманов. Но у меня тоже чутье такое появляться стало. Не окрепло оно пока еще. Вам бы к провидице какой-нибудь податься.

«К слепой графине-ведьме Ольгице или к дочери ее Власте… — тотчас же вспомнились полковнику рассказы об этих странных женщинах. — Да только где их теперь искать, католичек этих, обедневших польских аристократок? А ведь они могли бы заглянуть в твое будущее, в будущее твоего восстания. Вдруг там все настолько мрачно и безысходно, что даже нет смысла разжигать это адское кострище?»

Но единственным человеком, который мог бы подсказать сейчас полковнику, где именно искать провидиц, был князь Гяур, который все еще пребывал во Франции, если только до сего дня сумел уцелеть в боях. К тому же мало услышать, что будет вещать гадалка, важно убедить себя, что так оно в действительности сбудется.

«А кто тебе сказал, — спросил себя Хмельницкий, — что твои предшественники-атаманы не обращались к ведуньям? Почему же они все-таки поднимали свои восстания, почему прибегали к бунтам? Провидицы оказывались «незрячими» или же бунтари отказывались верить им?»

— Сам подаваться в атаманы не пробовал?

На какое-то мгновение глаза Велеса вспыхнули черными лучиками, но тут же угасли.

«Пробовал, — тут же уличил его полковник. — Конечно же, пробовал! И по силе, по фактуре Велеса, даже по прозвищу атаманство ему подошло бы. Голову на отсечение, что мысль такая возникала. Хотелось бы знать, почему не рискнул? Разве что дано ему было знать, что не его это стезя, ибо «не суждено? Знак, знамение такое снизошло ему?» — размышлял полковник.

— Отец бунтарства моего не признавал. Тут же охлаждал меня — если не словом, то хлыстом. Он всегда считал, что нам суждено пребывать хранителями скит-капища предков. Всего лишь безвестными хранителями.

— А значит, до конца дней своих оставаться язычниками?

Федор замялся. Еще никто и никогда не задавал ему подобного вопроса. Кто он в самом деле — язычник, православный или просто степной безбожник, в отшельничество впавший?

— Самому себе на этот вопрос я ответил бы так: Велесы — это люди, которые крестом христианским осеняют все, что их окружает — озеро, камень, реку, вербу на берегу Днепра, птицу в небе. Причем так мыслим и так ведем себя не только мы, скитники-хуторяне велесовы. Наверное, все мы, славяне, так и остались язычниками во Христе и христианами во язычестве. Сколько бы поколений наших ни выкрещивалось, однако идолы наши языческие так и не отпускают нас на духовные пастбища иудейско-христианские.