Русский Эрос - [55]
Но наша ночная душа — цветок, что распускается лишь ночью, и наблюдать за ней другому через глаза — то же, что изучать поведение летучей мыши днем, направив на нее прожектор Лишь если б могли читать звуки храпа и свиста другого существа в то время, как сами мы тоже спим, — вот было бы единственно адекватное жизни ночной души познание. Так что лишь самому мировому духу внятно, что говорит ему человеческое существо, когда он в него заходит Однако, как в одной мере огня, языка пламени, есть мера тепла и мера света, так и наша ночная индивидуальность — это мера тепла, имеющая эквивалент в мере света, в образе души дневной. Значит, представляя последнюю, можно представить себе и ночную. Но ведь есть же тепло без света — и бывает, что весь огонь исходит теплом, не вспыхивая светом, и наоборот, бывает, что он светит, но не греет. Значит, не прочесть нам соответствие души дневной и души ночной, хотя оно, верно, есть, но у каждого индивидуальна именно координация дневной и ночной индивидуальности, их соотношение имеет особую меру Метод же Фрейда, когда он переводил язык сновидений на язык идей и слов — дневных представлений, предполагал как бы единую шкалу и нормы взаимных вытеснении между сознанием (светом) и бессознательным, либидо, сексом (ночью, теплом) А именно кванты, меры разные у людей; и оттого каждое существует — собственное «тело отсчета»
Речь — как любовь воз-духа
4 I 67 Итак, ночная душа — это песня без слов, бессловесная тварь И не поймешь — что слышится в хрипах и стонах- мука от того, что наша душа покинута светом и отдана на растерзание темным стихиям? или облегчение: душа сном успокаивается, снимает напряжение и выдавливает из нашего состава чернь, бесов, которые, корчась, выламываясь и упираясь, с хрипами сожаления покидают наше жилище? Ночью, значит, когда нет притока земли, воды и света, а лишь воздух, — наш состав прочищается, и утро вечера мудренее не только потому, что утром солнце раздает нам ум — свет, но и потому, что свет падает на прочищенную субстанцию нашу Иначе бы, если мудрость нашу составлял бы лишь свет, мы были мудренее к концу дня, ибо весь день свет в себя поглощали АН нет- утро вечера мудренее К вечеру накапливается житейская мудрость, опыт (старики в этом смысле мудры) Но все равно — устами не старика, а младенца глаголет истина А младенец был все время во тьме утробы, тогда как старик — всю жизнь на свету дня. Но младенец зато, выйдя из утробы, не получает от утра свет, но сам излучает свет, есть утро и солнышко И речь младенца — лепет, как и звуки сонного Ночью дыхание отдыхает. Утром оно встает на работу вместе с солнцем Как рассеивает по миру лучи, как руки производят и умножают вещи, так и дыханье — слова
Мировой воздух словно для того заманивается и захватывается в наши оковы, как в свободу, чтобы, выпущенный оттуда, на обратном пути, ликуя, возглашал, праздновал свободу — как высвобождение
Членораздельные звуки производятся только на выдохе попробуйте говорить на вдохе- будете давиться только, а ничего не получится. Значит, чистым духом, целомудренным, из мира в нас входящим, слово произведено быть не может. Оно производится духом уже отработанным в нашей нутри, когда лучший его сок и цвет уже взяты: духом падшим, согрешившим — т. е. иным, чем он входил, иным, чем и мировой дух вокруг Слово и есть мольба нашего духа к мировому о прощении и возврате Но предпосылкой того, чтобы слово могло состояться, является различение духов, возникновение разности между духом мировым и в нас, в наше влагалище вошедшим: да, заход духа в нас, — в фаллопиевы трубы наших легких, — это для мирового духа вытягивание, саморасширение, эрекция и чувственное наслаждение — при трениениях о губы, горловину и шейку, о влажные трубы, стволы, ветви, листья-капилляры[51]. Ну да, точно: ведь наши легкие — это опрокинутое кроной вниз дерево; мировой воздух, входя в него, словно искушается отведать от древа познания добра и зла. Причем не нисходит на дерево, а восходит в дерево — и это он — воздух — с низу подсматривает (как воде пристало вверх по дереву сочиться, но не духу). И это — превратное движение духа — постыдно и есть начало непокорства, своеволия и «я». И вот тогда воздух, засосанный соблазном и отработанный, выталкивается прессом и щитом диафрагмы, — как уже ненужная ветошь, — он, нагой и ничтожный, бежит и вопиет. Он сейчас совсем не тот, что был, входя в нас в чистоте и блеске. Он видит на выходе дух, разлитый в мире, — и его ему стыдно, ибо он — не чистый, а мятый, битый, тертый. Но «за битого двух небитых дают»: битый дух — это тот, что понес на себе грехи мира — дух воплощенный, сумевший соединиться с другими стихиями: землей, водой, огнем. Тело человека словно тигель, камера, где производится этот сплав стихий — и новый, знающий дух, одаренный ведением добра и зла возникает. И он, стыдясь падения, но гордый этим знанием, выносит его мировому духу — и на выходе из тела в малом космосе рта демонстрирует то, чему научился. Членораздельный звук, слово и есть плод соития, кровосмесительной связи (воз)духа с другими стихиями. Земля, вода, огонь хором насилуют невинный дух, когда запирают его в грудной клетке, — но тем и там одаривают его, каждая стихия своей силой. И когда уже дух выходит, какие преграды ни ставят ему на выходе стихии: земля — зубы, вода — губы, слюну и мокрую полость носа, а огонь — язык, — (воз)дух, осведомленный, как с ними обращаться, все их прорывает, уволакивая уже с собой бытие этих стихий превращенным, переведенным на бытие воздуха: волновые его колебания — звук. То есть: в последней камере, где хотят воздух задержать, — в шлюзе, в полости рта разыгрывается последняя баталия стихий, где каждая являет свое искусство уловления воздуха. Но из всего извлекается звук. То есть жизнь, например, стихии земли (во рту представленная увесистой твердью зубов) теперь отменена, имеет значение не в собственном виде тяготения, но лишь постольку, поскольку в связи с ней при трении об эту землю возникает определенное волнение воздуха: особый вид его жизни — особый звук: п, т, с, ф, ш, ч, щ и т. д
В осенне-зимний семестр 1991 года (сентябрь — декабрь) я преподавал в Весленском университете в США. Я вел два курса: «Национальные образы мира» на английском языке и «Русский образ мира» для славистов по-русски. Это был мой первый приезд в Америку, и я удивлялся многому. Как мне привычно, я вел дневник своей жизни там и мыслей об Америке в сравнении с Россией и нашей ситуацией. Когда я раскрыл эти записи три года спустя, я понял, что они могут представлять общий интерес.Г. Гачев.
Читателю опытному, эрудированному, имя Георгия Гачева, конечно же, знакомо. Знакомы теоретические книги о литературе и эстетике, знакомы работы, исследующие национальные образы мира, знакомы культурологические исследования.Мы предлагаем новые отрывки из «Жизнемыслей.», дневника Г. Гачева, который он ведет на протяжении нескольких десятилетий и с частями которого читатели могли уже познакомиться по другим изданиям.Жанр своего дневника Георгий Гачев определил так: «…тот труд — философия быта как бытия».«Уральский следопыт» № 7, 1992.
В атмосфере полемики Боб Блэк ощущает себя как рыба в воде. Его хлебом не корми, но подай на съедение очередного оппонента. Самые вроде бы обычные отзывы на книги или статьи оборачиваются многостраничными эссе, после которых от рецензируемых авторов не остаётся камня на камне. Блэк обожает публичную дискуссию, особенно на темы, в которых он дока. Перед вами один из таких примеров, где Боб Блэк, юрист-анархист, по полочкам разбирает проблему преступности в сегодняшнем и завтрашнем обществе.
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
Вернер Хамахер (1948–2017) – один из известнейших философов и филологов Германии, основатель Института сравнительного литературоведения в Университете имени Гете во Франкфурте-на-Майне. Его часто относят к кругу таких мыслителей, как Жак Деррида, Жан-Люк Нанси и Джорджо Агамбен. Вернер Хамахер – самый значимый постструктуралистский философ, когда-либо писавший по-немецки. Кроме того, он – формообразующий автор в американской и немецкой германистике и философии культуры; ему принадлежат широко известные и проницательные комментарии к текстам Вальтера Беньямина и влиятельные работы о Канте, Гегеле, Клейсте, Целане и других.
Что такое правило, если оно как будто без остатка сливается с жизнью? И чем является человеческая жизнь, если в каждом ее жесте, в каждом слове, в каждом молчании она не может быть отличенной от правила? Именно на эти вопросы новая книга Агамбена стремится дать ответ с помощью увлеченного перепрочтения того захватывающего и бездонного феномена, который представляет собой западное монашество от Пахомия до Святого Франциска. Хотя книга детально реконструирует жизнь монахов с ее навязчивым вниманием к отсчитыванию времени и к правилу, к аскетическим техникам и литургии, тезис Агамбена тем не менее состоит в том, что подлинная новизна монашества не в смешении жизни и нормы, но в открытии нового измерения, в котором, возможно, впервые «жизнь» как таковая утверждается в своей автономии, а притязание на «высочайшую бедность» и «пользование» бросает праву вызов, с каковым нашему времени еще придется встретиться лицом к лицу.В формате a4.pdf сохранен издательский макет.
Верно ли, что речь, обращенная к другому – рассказ о себе, исповедь, обещание и прощение, – может преобразить человека? Как и когда из безличных социальных и смысловых структур возникает субъект, способный взять на себя ответственность? Можно ли представить себе радикальную трансформацию субъекта не только перед лицом другого человека, но и перед лицом искусства или в работе философа? Книга А. В. Ямпольской «Искусство феноменологии» приглашает читателей к диалогу с мыслителями, художниками и поэтами – Деррида, Кандинским, Арендт, Шкловским, Рикером, Данте – и конечно же с Эдмундом Гуссерлем.
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.