Музыкой Митя Шостакович начал заниматься довольно поздно, в девять лет. Но в Петроградскую консерваторию поступил в тринадцать! Этот необычный худенький мальчик в очках, неулыбчивый и неразговорчивый, за фортепиано «перерождался в очень дерзкого музыканта, с мужским ударом пальцев, с захватывающим движением ритма. Он играл свои сочинения. Его музыка разговаривала, болтала, иногда весьма озорно…» — вспоминал писатель Константин Федин. В девятнадцать юный Дмитрий Шостакович представил на суд свою первую симфонию! Сам Александр Глазунов к нему благоволил! Этот прекрасный композитор, этот строгий, требовательный директор консерватории и талантливый педагог, которого боялись и уважали, этот скупой на слова человек не жалел добрых поддерживающих слов для Шостаковича. «Исключительно яркое дарование, — сдержанно говорил он, — Достойно удивления и восхищения… Я полагал бы, что может выработаться музыкант». Глазунов добился того, что студенту Дмитрию Шостаковичу выплачивали стипендию. Однажды решили, что студент Дмитрий Шостакович не достоин получать стипендию: «Имя этого студента мне ничего не говорит», — заявил главный хозяйственный чиновник Консерватории. На что Глазунов так разгневался… О, мои дорогие, это было ужасно!.. и воскликнул: «Если вам ничего не говорит это имя… то зачем вы здесь находитесь вместе с нами? Вам здесь нет места. Шостакович — эта одна из лучших надежд нашего искусства!» Не раз Глазунов лично просил паек для юного Шостаковича, чтобы тот мог продолжать учиться. Его семья голодала, и семнадцатилетнему Дмитрию приходилось работать. Работать в грязных, обшарпанных кинотеатрах, получая копейки за нелегкий труд тапера, то есть аккомпаниатора немым фильмам. Однажды под ним загорелся пол, а он продолжал играть, чтобы не вызвать паники.
Исполнение Первой симфонии молодого композитора Дмитрия Шостаковича явилось истинным праздником! И не только для близких. В тот вечер 12 мая 1926 года слушатели Ленинградской филармонии были потрясены смелой новой музыкой, написанной с таким уверенным мастерством! Все прошло блестяще — великолепный оркестр, превосходное исполнение! Бурные восторги публики, переходящие в овацию! Критики были в восторге: «… светлая, искрящаяся, юношеская… она привлекает… искренностью, ароматной свежестью, бьющей через край талантливостью и одновременно — своим безупречным мастерством…» (М. Гринберг). А маменька Митеньки Софья Васильевна только и могла воскликнуть: «Иногда бывает трудно пережить даже великое счастье!»… Так все начиналось…
Музыка Шостаковича долгое время многим была непонятна, далека и чужда. Да, она сложна. Но и эпоха, в которую жил композитор, была так непроста, что нам, ее наследникам, не дано во всем разобраться. И неизвестно, будет ли кому-нибудь дано. И его симфонии — это чуткий отклик на ту эпоху, в которой жил, творил, на те страшные события, которые пережил, на те страдания, которые испытал. Его музыка — книга, по которой можно учиться читать историю и понимать. Просто надо внимательно вслушаться в эти сильные, порой резкие, диссонирующие звуки, которые то обрушиваются ураганом, бурей, смерчем, то плачут дождем, то обвевают теплым, сильным ветром, успокаивают и воодушевляют на борьбу. На борьбу, прежде всего, с самим собой. Это самая сложная и самая жестокая борьба, которую композитор Шостакович выиграл! Как только не пытались втиснуть его в жесткие искусственные рамки советского строя, как только не называли его — и «формалистом», и «космополитом», и «декадентом»! И судили его. И писали поддельные рецензии от «недовольных трудящихся», и увольняли из консерватории «за низкий профессиональный уровень»… все равно в его сильных пальцах рождались бессмертные звуки, глубокие, мужественные, смелые, свободные, как сама жизнь…
— Да, воистину, в каждом человеке звучит своя музыка… — Сверчок завернулся в свой лунный сверкающий плащ и… пропал. В камине жарко пылал огонь, веселый чайничек кипел и булькал на все лады. А в окошко бились неугомонные отважные снежинки…