Повседневная жизнь Лиувилля аль-Джаззара - [10]

   Чтобы не разбудить свернувшегося и спящего внизу, во дворе, громадного пса Тиля, которому свойственно было оглушительно гавкать, Ребекка беззвучно показала Габриэлю, что аплодирует, и долго еще лежала молча, не засыпая и глядя в щель между ставнями на полоску светлого летнего неба.

   ...Проснувшись рано утром, Ребекка на пробу выглянула из окна и, набравшись смелости, окликнула Габриэля. Он подошел к окну с расстегнутыми запонками, с черной атласной лентой, которой он завязывал волосы.

   - Все дары Иерусалима, Мекки, Каира, Самарканда - для тебя, Ребекка, - приветствовал он ее в своей обычной шутливой манере.

   - Над чем ты сейчас думаешь? - спросила Ребекка.

   - Над условиями трансверсальности в задачах со свободным концом, - отвечал он, смягчая улыбкой ужасность ответа. Он зажал зубами один конец ленты и завел руки за голову, подвязывая волосы повыше.

   - Габриэль, ты - сам Шломо ха-мэлех[3]!

* * *

   - Что?.. Боже мой, нет! Я о Ребекке.

   Хаим представил себе, как он будет уговаривать Ребекку - упрямую Ребекку, которая умней Хаи, своей матери, - а видит Бог, как трудно было спорить с Хаей, - и которая не умеет ценить как должно богатого человека с положением, а видит в нем только то, что он есть.

   - Ай-вай, вай ме, зачем вам эта лихлухит, замарашка? - начал он привычно.

   - Она счастье моей жизни и свет очей моих, - сказал Лиувилль аль-Джаззар.

   - Ребекка! Ребекка, выйди, - закричал Хаим-Аншел. - Тут к тебе сватается один уважаемый человек!

   Ребекка медленно спустилась по лесенке с тремя поворотами, низко опустив голову, закусив губу и стараясь закрыть лицо накинутым на голову платком, но с предпоследней ступеньки увидела Лиувилля аль-Джаззара, отбросила платок и с криком "Габриэль!" вспорхнула, вихрем пронеслась через лавку и повисла у него на шее, обвив ее руками и на всякий случай ухватившись за него покрепче.

   - Каким образом можно было это успеть? - только и сказал в изумлении Хаим-Аншел.

   ...С тех пор, как Ребекка перебралась в дом к мужу, двери лавки ее отца всегда были широко открыты для Лиувилля аль-Джаззара, а двери дома Лиувилля тоже закрывались не плотно, поскольку в них то и дело прошмыгивали сестры Ребекки, так что он привык и не очень удивлялся, если с порога родового гнезда Лиувиллей на него иной раз пахнет фаршированной рыбой и тейглахом. Ребекка садилась с сестрами вышивать, и, вернувшись домой, Лиувилль часто заставал у себя всех четырех красавиц сразу. В Париже поговаривали, что Лиувилль спит со всем этим гаремом. Это была неправда, но епископ при встречах посматривал на него неодобрительно и больше не давал ему никаких поручений.

   ...В конце месяца Лиувилль столкнулся на парадной лестнице с секретарем Академии Мопертюи.

   - Мсье Лиувилль, когда вы подадите на рассмотрение комиссии ваши приборы? Остается только два дня.

   - Я вовсе не собирался подавать никаких приборов на рассмотрение, - удивился Лиувилль. - Мне и в голову это не приходило.

   - Господи, сколько раз им повторять, - говорил он вечером Ребекке и Греви, - я нуждаюсь в звании главы Академии не больше, чем в официальном титуле Шейх-ар-Раис. Кстати, - он взглянул на Ребекку, - похвали меня, я нашел способ заставить Академию потратиться на создание научной библиотеки, подобной берлинской.

   - Можно я буду хвалить тебя словами из Песни Песней? - спросила Ребекка.

   - Как тебе будет угодно.

   Сказав это, Лиувилль отослал Греви до завтра и опустил шторы, чтобы в доме воцарилось освещение ночи, при котором уместнее всего было немного поколдовать над будущим рода Лиувиллей.