Полночь: XXI век - [90]

Он объявил, что с месье Барром покончено. Он разорвал договор о сдаче жилья. И только что его об этом уведомил. Тот может собирать манатки, в нем больше нет нужды. Впрочем, никакой замены ему не будет, вообще! В комнате за гаражом отныне будет храниться мебель. Съемщики — это хуже всего, ты меня понимаешь? В такт своим словам он стучал кулаком по столу. Она не стала отвечать, а просто спросила, что будет с месье Барром. Он сказал: Нашел квартиру в городе. Рано или поздно, впрочем, ему придется подумать о том, что пора подыскивать новый город, я поговорил об этом с мэром.

Во дворе показался тренер, он как раз открывал решетку, и месье Доменико исчез. Она закрыла книгу и сказала: Продолжим позже. Она повторила, что читать очень важно. Потом продиктовала условия задачи по арифметике. Но сердце у нее не лежало к работе. Она отвернулась к окну. Месье Барр был все еще перед решеткой. Он помахал ей рукой. Она не ответила. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Она теребила угол занавески. Я видел, как она вытащила из кармашка блузки носовой платок, сжала его в руке. Тренер по плаванию, в шортах и в тряпичных туфлях, выпустил из рук свою торбу и снова помахал ей с каким-то подобием меланхолической улыбки, но она не выказала ни малейшего всплеска чувств, объяснял я позднее своей матушке, которая спросила меня, что это я у них делал и почему это, пока она была на кладбище, меня приходила разыскивать мадам Доменико.

Мадам Доменико, мой друг, как я втайне ее называл, говорила, что, если хочешь понимать книги, нужно приложить определенные усилия. Поэтому она нередко спускалась в погреб и открывала коробку, из которой вынимала этот роман, каковой и читала мне вслух, так что в конце концов я узнал всю историю, хотя чтение частенько оказывалось обрывочным из-за присутствия ее мужа, который бесцеремонно усаживался прямо на край стола, потягивая из стакана вино, и отпускал комментарии по поводу неспособности своей жены правильно читать.

В один из дней мы заговорили о цветах радуги. Мы были одни, она и я. В черновике я разучивал, как пишется слово «хризантема». Она отложила орфографический словарь и призналась, что это ее любимый цветок. Это скромные цветы, и вовсе не нужно думать, что их место только на кладбище. Не слушай тех, кто говорит, что самые красивые цветы это розы, Линдберг. Хризантемы не боятся холода, утром в конце осени ты находишь их у себя в саду покрытые инеем, они куда красивее, куда стойче пионов. Я люблю осенний сад, сказала она, в нем обнаруживаются тысячи запахов, словно такое возможно. Это напоминает мне ванную комнату. Всякая уважающая себя женщина, Линдберг, должна иметь красивую ванную и лосьоны, туалетные воды, чтобы быть элегантной. И моя мать заключила вечером, когда я отчитывался перед ней в наших разговорах, что, будь у нее время, мадам Доменико могла бы часами красоваться в ванной перед зеркалом и говорить, что ей скучно, и больше ей ничего не надо.

На следующий день она велела мне записать в черновик слово «георгин», которое попалось нам за чтением. Она нарвала их целый букет и поставила в большую вазу у себя на террасе со словами, что, в отличие от хризантем, георгины любят солнце. Если ты хочешь научиться разбираться в людях, проникать к ним в душу, сначала следует разобраться с цветами, вызнать их секреты. Когда я была маленькой, моя мама говорила мне, что есть только один язык, язык растений, они знают куда больше нашего, но говорят об этом не словами, а красками. И я спросил ее, что такое душа, карауля взглядом уголок двери, потому что услышал шум, а шорох подошв ее мужа по навощенному линолеуму, как правило, предвещал, что урок чтения вот-вот закончится.

От цветов и красок мы постепенно перешли к радуге. Появился месье Доменико. Он сказал, что на этот раз согласен со своей женой, действительно нет ничего прекраснее, на что она ответила: Помолчи, Робер, через минуту ты изменишь свое мнение и объявишь, что терпеть радугу не можешь. Как, воскликнул он, ты мне не веришь? Ты разве не знаешь, что я обучаю цветам радуги своих учеников? Он устремился в подвал, откуда вернулся со сверлильной установкой. Он вставил сверло и надел на него картонный диск с основными и промежуточными цветами, потом изо всех сил раскрутил ручку, придав ему вращение, так что тот из многоцветного стал сначала серым, а потом, следуя заданному ритму, белым. Вот наглядная демонстрация, провозгласил он. Затем, довольный собой, отложил дрель в сторону и заявил, что у себя в классе никогда не останавливается перед экспериментами и что у его жены была возможность поступить точно так же, да только теперь, очевидно, экспериментировать уже не с чем. Она попросила его замолчать. Ты-то не прочь поэкспериментировать, настаивал он, да вот беда, месье Барра здесь больше нет, ты все проморгала! Это вызвало у него смех. Он не только рассмеялся, но и закашлялся, пытаясь при этом закурить. Она поискала пепельницу, подставила ее под сигарету.

Он вернулся в сад. Мадам Доменико с облегчением перевела дух: он ничего не сказал, а ведь роман лежал рядом с моей тетрадью. Мы вернулись к чтению. Вдруг она ни с того ни с сего замолчала, погрузилась в размышления. Это был момент, когда главная героиня покупает ткань. Эта женщина без конца покупала себе одежду, сказала она, на деньги своего мужа. Ты знаешь, Линдберг, что мне нравилось больше всего, когда я была девушкой? Красивые платья. По воскресеньям мать выкладывала мне на кровать платье небесно-голубого цвета. У моих родителей была автозаправочная станция, я смотрела, как мимо кассы чередой проходят клиенты. Однажды на трехколесном грузовом мотороллере прибыл торговец вразвоз, который носил кожаный шлем и куртку. Он потребовал полный бак. Я как раз была в своем красивом платье. Этот человек сказал, что возвращается с ярмарки. В кузове его мотороллера были пуговицы, молнии, тесьма, нитки. Он вынул образцы тканей и, когда я подошла к кузову, похвалил, как я одета. Этим человеком был месье Доменико. Линдберг, послушай меня, иногда уже не знаешь, что делаешь, ты в своем воскресном платье рядом с кузовом, ты просто теряешь голову…