Поезд - [2]

Этот не совсем обычный рабочий стол — большой, страшно тяжелый, раньше принадлежал монастырю, а купил я его на аукционе. На нем стояло несколько приемников, которые я взял в ремонт. Инструменты разложены на стенной полке, мне очень удобно их брать. По остальным стенам стеллажи из некрашеного дерева, которые я сделал сам, разделенные на ячейки; в них стоят на листках с фамилиями владельцев взятые в ремонт радиоприемники.

В конце концов я, разумеется, все же включил приемник. У меня это превратилось в какую-то игру: как можно дольше оттягивать этот момент. Вопреки всякой логике, я говорил себе: "Если я чуть-чуть подожду, может быть, это случится сегодня…"

В тот день я сразу же понял: наконец что-то произошло. Никогда еще эфир не был так заполнен. На всех волнах станция налезала на станцию: всюду голоса, свист, фразы на немецком, голландском, английском, французском; чувствовалось, что пространство словно пульсирует трагедией.

— Сегодня ночью войска рейха начали массированное наступление на…

Нет, пока еще не на Францию — во всяком случае, об этом не говорилось, — а на Голландию; они только что вторглись туда. Я поймал бельгийскую радиостанцию. Стал искать Париж, но он молчал.

Солнечный свет дрожал на сером полу, а в глубине сада наши шесть кур суетились вокруг петуха, которого Софи звала Нестором. Почему я вдруг подумал, что станет с этими обитателями нашего крохотного птичника? Я, можно сказать, расстроился из-за их судьбы.

Я снова повернул ручку, перейдя на короткие волны: впечатление было такое, будто все говорят одновременно. На какое-то мгновение я поймал военный марш, но тут же потерял, так что не знаю, какой армии это был марш.

Некий англичанин передавал сообщение, повторяя каждую фразу, словно диктуя ее, но я ничего, разумеется, не понимал; затем я наткнулся на радиостанцию, которую никогда не слышал, — полевой передатчик.

Видимо, он находился очень близко и принадлежал одной из частей, которые с октября, с начала "странной войны", стояли в окрестностях.

Голоса обоих собеседников звучали так чисто, словно они разговаривали по телефону, и думаю, они располагались где-то поблизости от Живе. Впрочем, это не имеет никакого значения.

— Где ваш полковник?

У задавшего вопрос был сильный южный акцент.

— Знаю только одно: здесь его нет.

— Но он должен быть.

— И что я, по-твоему, должен делать?

— Надо его найти. Где-то же он ночует.

— Во всяком случае, не в своей постели.

— В чьей же?

Раздался смех.

— Когда в чьей.

Треск помешал мне дослушать продолжение разговора, и в этот же момент я увидал над забором седые волосы и розовое лицо г-на Матре; у него там стоял в качестве подножки старый ящик.

— Что нового, господин Ферон?

— Немцы вторглись в Голландию.

— Официальное сообщение?

— Бельгийцы передали.

— А Париж?

— Передает музыку.

Я услышал, как он заспешил к дому, крича:

— Жермена! Жермена! Началось! Они наступают!

Я тоже так подумал, но слова для меня и для г-на Матре имели разный смысл. Мне немножко неудобно это говорить, но я почувствовал облегчение. Я даже думаю, не ждал ли я с нетерпением этой минуты уже с октября, а то и с Мюнхена;[1] не испытывал ли каждое утро, включив приемник, разочарования, когда слышал, что армии все так же стоят друг против друга, не вступая в сражение.

Было 10 мая. Пятница. Да, я почти уверен, пятница. Месяцем раньше, в начале апреля — не то 8, не то 9, у меня появилась надежда, когда я услыхал, что немцы напали на Данию и Норвегию.

Не знаю, как это объяснить, и даже не уверен, что кто-то меня поймет. Мне скажут, что мне ничто не грозило, потому что из-за сильной близорукости меня все равно не призвали бы. У меня 16 диоптрий, а это означает, что без очков я ничего не вижу, как, скажем, темной ночью или, в лучшем случае, в густом тумане.

Я очень боялся остаться без очков, например упасть на улице и разбить их, и всегда носил с собой запасные. Не говорю уже о своем здоровье, о четырех годах, с четырнадцати до восемнадцати, проведенных в санатории, об обследованиях, которые я должен был проходить буквально до недавнего времени. Все это не имеет никакого отношения к нетерпению, которое я пытаюсь объяснить.

Поначалу у меня было мало шансов зажить нормальной жизнью, а еще меньше — достичь приличного положения и завести семью.

Тем не менее я был счастливым человеком — и это следует помнить. Я любил жену. Любил дочку. Любил свой дом, привычное окружение и даже нашу улицу, тихую, солнечную, ведущую к Мезе.

И все же это правда: в день объявления войны я почувствовал облегчение. Я сам удивился, услышав свой голос:

— Это должно было случиться! Жена недоуменно посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому. Я был уверен в этом.

Внутренне я был убежден, что дело вовсе не во Франции и Германии, не в Польше, Англии, Гитлере, нацизме или коммунизме. Политикой я никогда не интересовался, да и ничего в ней не понимаю. Вряд ли я сумел бы назвать фамилии трех-четырех французских министров.

Нет! Эта война, вдруг разразившаяся после года обманчивого спокойствия, касалась моих личных счетов с судьбой.

Я уже пережил здесь же, в Фюме, одну войну, но тогда я был ребенком: в 1914 году мне было шесть. Помню, как утром, в проливной дождь, уходил из дому мой отец в военной форме, а у мамы весь день были красные глаза. В течение четырех лет я слышал пушки; особенно хорошо их было слышно, если поднимешься повыше. Помню немцев, их островерхие каски, накидки офицеров, объявления на стенах, помню карточки, скверный хлеб, отсутствие сахара, масла, картофеля.