Поэтические поиски и произведения последних лет - [30]

Шрифт
Интервал

Синели чистые холмы,
над ними
              облако витало
в степных цветах из Хохломы,
и в том,
          что созерцали мы,
Мадонны только не хватало.
Как божье око,
                      телескоп
плыл в облака навстречу зною,
следя из трав и лепестков,
обвалов,
              оползней,
                                песков
за вифлеемскою звездою.
Здесь не хватало
                         и волхвов,
и кафедрального хорала,
волов,
           апостольских голов,
слепцов,
              Христа,
                  и твердых слов:
«Возьми свой одр!» —
                              здесь не хватало.

ЗЕРКАЛА

Поэма (1969)

Зеркала —
                 на стене.
Зеркала —
                  на столе.
У тебя в портмоне,
в антикварном старье.
Не гляди!
                         Отвернись!
Это мир под ключом.
В блеск граненых границ
кто вошел — заключен.
Койка с кучей тряпья,
тронный зал короля —
всё в себя,
              всё в себя
занесли зеркала.
Руку
           ты подняла,
косу
            ты заплела —
навсегда,
                навсегда
скрыли их зеркала.
Смотрят два близнеца,
друг за другом следя.
По ночам —
             без лица,
помутнев как слюда,
смутно чувствуют:
                               дверь,
кресла,
                угол стола, —
пустота!
                 Но не верь:
не пусты зеркала!
Никакой ретушер,
не подменит лица,
кто вошел —
               тот вошел
жить в стекле без конца.
Жизни
               точный двойник,
верно преданный ей,
крепко держит
                           тайник
наших подлинных дней.
Кто ушел —
                   тот ушел.
Время в раму втекло.
Прячет ключ хорошо
это злое стекло.
Даже взгляд,
                        и кивок,
и бровей два крыла —
ничего!
               Никого
не вернут зеркала! —

Сколько раз я тебя убеждал: не смотри в зеркала так часто! Ведь оно, это злое зеркало, отнимает часть твоих глаз и снимает с тебя тонкий слой драгоценных молекул розовой кожи. И опять все то же. Ты все тоньше. Пять ничтожных секунд протекло, и бескровно какая-то доля микрона перешла с тебя на стекло и легла в его радужной толще. А стекло — незаметно, но толще. День за днем оно отнимает что-то у личика, и зато увеличиваются его семицветные грани. Но, может, в стекле ты сохранней? И оно как хрустальный альбом с миллионом незримо напластанных снимков, где то в голубом, то в зеленом: приближаешься или отдаляешься ты? Там хранятся все хвои рты, улыбающиеся или удивляющиеся. Все твои пальцы и плечи — разные утром и вечером, когда свет от лампы кладет на тебя свои желтые лапы… И все же начала ты убывать. Зачем же себя убивать? Но сразу, не быстро, но верь: отражения — это убийства, похищения нас. Как в кино, каждый час ты все больше в зеркальном своем медальоне и все меньше во мне, отдаленней… Но —

в зеркалах не исчезают
ничьи глаза,
                ничьи черты.
Они не могут знать,
                               не знают
неотраженной пустоты.
На амальгаме
                        от рожденья
хранят тончайшие слои
бесчисленные отраженья
как наблюдения свои.
Так
        хлорвиниловая лента
и намагниченная нить
беседы наши,
                  споры,
                              сплетни,
подслушав,
                может сохранить.
И с зеркалами
                         так бывает…
(Как бы свидетель не возник!)
Их где-то, может, разбивают,
чтоб правду выкрошить из них?
Метет история осколки
и крошки битого стекла,
чтоб в галереях
                        в позах стольких
ложь фигурировать могла.
Но живопись —
                   и та свидетель.
Сорвать со стен ее,
                          стащить!
Вдруг,
             как у Гоголя в «Портрете»,
из рамы взглянет ростовщик?
…В серебряной овальной раме
висит старинное одно, —
на свадьбе
                   и в дальнейшей драме
присутствовало и оно.
За пестрой и случайной сменой
сцен и картин
                        не уследить.
Но за историей семейной
оно не может
                  не следить.
Каренина —
                      или другая,
Дориан Грен —
                       или иной, —
свидетель в раме,
                                 наблюдая,
всегда стоял за их спиной.
Гостям казалось:
                       все на месте,
стол с серебром на шесть персон.
Десятилетья
                     в том семействе
шли, как счастливый, легкий сон.
Но дело в том,
                         что эта чинность
в глаза бесстыдно нам лгала.
Жизнь
                 притворяться
                                   наловчилась,
а правду
                знали зеркала.
К гостям —
             в обычной милой роли,
к нему —
             с улыбкой,
                                как жена,
но к зеркалу —
                    гримаса боли
не раз была обращена.
К итогу замкнутого быта
в час панихиды мы придем.
Но умерла
               или убита —
кто выяснит, —
                         каким путем?
И как он выглядит,
                            преступник
(с платком на время похорон),
кто знает,
             чем он вас пристукнет:
обидой,
             лаской,
                        топором?
Но трещина,
               изломом призмы
рассекшая овал стекла,
как подпись
                  очевидца жизни
минувшее пересекла.
И тускло отражались веки
в двуглавых зеркальцах монет.
Все это

Еще от автора Семён Исаакович Кирсанов
Эти летние дожди...

«Про Кирсанова была такая эпиграмма: „У Кирсанова три качества: трюкачество, трюкачество и еще раз трюкачество“. Эпиграмма хлесткая и частично правильная, но в ней забывается и четвертое качество Кирсанова — его несомненная талантливость. Его поиски стихотворной формы, ассонансные способы рифмовки были впоследствии развиты поэтами, пришедшими в 50-60-е, а затем и другими поэтами, помоложе. Поэтика Кирсанова циркового происхождения — это вольтижировка, жонгляж, фейерверк; Он называл себя „садовником садов языка“ и „циркачом стиха“.


Лирические произведения

В первый том собрания сочинений старейшего советского поэта С. И. Кирсанова вошли его лирические произведения — стихотворения и поэмы, — написанные в 1923–1972 годах.Том состоит из стихотворных циклов и поэм, которые расположены в хронологическом порядке.Для настоящего издания автор заново просмотрел тексты своих произведений.Тому предпослана вступительная статья о поэзии Семена Кирсанова, написанная литературоведом И. Гринбергом.


Гражданская лирика и поэмы

В третий том Собрания сочинений Семена Кирсанова вошли его гражданские лирические стихи и поэмы, написанные в 1923–1970 годах.Том состоит из стихотворных циклов и поэм, которые следуют в хронологическом порядке.


Искания

«Мое неизбранное» – могла бы называться эта книга. Но если бы она так называлась – это объясняло бы только судьбу собранных в ней вещей. И верно: публикуемые здесь стихотворения и поэмы либо изданы были один раз, либо печатаются впервые, хотя написаны давно. Почему? Да главным образом потому, что меня всегда увлекало желание быть на гребне событий, и пропуск в «избранное» получали вещи, которые мне казались наиболее своевременными. Но часто и потому, что поиски нового слова в поэзии считались в некие годы не к лицу поэту.


Последний современник

Фантастическая поэма «Последний современник» Семена Кирсанова написана в 1928-1929 гг. и была издана лишь единожды – в 1930 году. Обложка А. Родченко.https://ruslit.traumlibrary.net.


Фантастические поэмы и сказки

Во второй том Собрания сочинений Семена Кирсанова вошли фантастические поэмы и сказки, написанные в 1927–1964 годах.Том составляют такие известные произведения этого жанра, как «Моя именинная», «Золушка», «Поэма о Роботе», «Небо над Родиной», «Сказание про царя Макса-Емельяна…» и другие.