Памяти Кампанеллы - [4]

- А кто такой Хорошьянц? - завел я разговор, чтобы тоже как-то себя занять.

- Маг и волшебник, - последовало в ответ. - Вообще он директор химзавода, но прежде всего кудесник, каких еще поискать...

- В таком случае его-то мне и нужно! - отметил я.

Потом мы долго ехали молча, и только однажды зубной врач ни с того ни с сего запел. Сразу за березовой рощей, давно уже голой и как бы в растерянности стоявшей от внезапно грянувших холодов, повернули направо и вдруг увидели на дороге какого-то мужика с распростертыми руками и женщину, сидевшую у обочины прямо в грязи, которая отрешенно и вместе с тем предельно внимательно смотрела на носок своего левого сапога. Зубной врач посигналил, - замечательно, что клаксон у него не гудел, а отчетливо выводил одно неприличное выражение, - но незнакомец не дал дороги, и нам пришлось вдарить по тормозам. Мужик, подскочив к водительскому окошку, стал умолять доставить в медпункт его беременную жену; по его словам, и роды были преждевременные, и медпункт находился на лесопилке, то есть недалеко.

- Как будто я не знаю!.. - с раздражением сказал ему зубной врач. - Я тут каждую бабку-знахарку знаю, не то что медпункт, ведь там у них фельдшером вроде Захар Ильич?..

- Именно что Захар Ильич! - чуть ли не в восторге воскликнул незнакомец и неожиданно сделал ручкой: - Ну, я, мужики, побег! У меня как назло собрание партактива.

Мы на пару с зубным врачом поместили беременную на заднем сиденье, кое-как развернулись и взяли обратный курс.

- Вот сукин сын! - сравнительно добродушно констатировал зубной врач. Партактив у него!.. А бабы хоть окончательно не рожай!

По дороге на лесопилку я думал о том, что поделывают сейчас наши; Загадкин, может быть, рассуждает о III программе партии, Комиссарова описывает ужасы, связанные с искусственным пресечением беременности, Воробьев опять же клянет свою родню из Курган-Тюбе. Вообще приходится удивляться, как при таком режиме дня наука у нас худо-бедно идет вперед.

Долго ли, коротко ли, приехали мы на лесопилку, которая представляла собой небольшой населенный пункт, разбитый при двух ангарах, сиявших ослепительным серебром, дебаркадере, заваленном березовыми стволами, и приземистом бараке конторы, неравномерно тонувшем в грязи на манер терпящего бедствие корабля. Сначала искали медпункт, потом фельдшера Захара Ильича, потом общими усилиями выгружали роженицу и препровождали ее в стационар на две койки, - бедняга тем временем, словно по обету, ни "ох", ни "ах".

Это отчасти странно, но фельдшер Захар Ильич принудил меня остаться, использовав тот предлог, что вся округа четвертые сутки играет свадьбу и некому даже подать воды. Зубной врач укатил в Мордасов, а меня фельдшер послал стерилизовать хирургический инструмент. Я от себя такой покладистости нимало не ожидал и после хорошенько присмотрелся к Захару Ильичу, полагая обнаружить в его внешности какие-то сверхъестественные черты. Лицо у него, правда, было не крестьянское, породистое, уши предлинные, глаза близорукие и посему точно удивленные, волосы хохолком, но ничего прямо магнетического я в его внешности не нашел.

Через три часа мы с фельдшером приняли лысую девочку, ростом в сорок семь сантиметров, весом в два с половиной килограмма, всю какую-то склизлую и сильно похожую на зверька; после этих родов я настолько укрепился в материалистическом мировоззрении, что потом даже подарил фамильную Библию с иллюстрациями Доре соседу по этажу.

- Одной вертихвосткой больше, - заметил я.

- В Мордасове нам за это спасибо не скажут, - отозвался фельдшер Захар Ильич. - Потому что Хорошьянц с мужиками всегда справляется, а с бабами не всегда.

- Кстати о Мордасове: как бы туда попасть?

- А вот завтра трактор пойдет до фермы, - ответил Захар Ильич. - От фермы до города, мы считаем, подать рукой.

Ночевал я в стационаре, подле роженицы, на второй койке, поскольку больше было негде заночевать. Молодая мать темноты боялась, и я чуть ли не до утра читал "Город солнца", пока милые фантазии Кампанеллы не вогнали меня в неприятный сон.

Утром, часу в десятом, где-то поблизости зарокотал трактор, и я побежал его ловить, чуть было не забыв свой клетчатый чемодан. Трактор был огромный, голубой, - я, кстати заметить, тогда подумал, отчего это на Руси так любят голубой цвет, - с прицепом, на котором кое-как было навалено сено, спрессованное в брикеты, тракторист был пьян. Поначалу меня смутило это чреватое обстоятельство, но другого способа добраться до Мордасова не предвиделось, и я скрепя сердце насилу залез в кабину, поскольку располагалась она неудобно и высоко.

Тракторист сказал:

- Я с тебя рубль возьму, - это имей в виду!

- Хоть два! - с раздражением сказал я, а сам подумал: у нас ведь как ведется: или ты пьяница, или жлоб, но чтобы и пьяница и жлоб одновременно - такого феномена поискать...

Трактор взревел, прицеп дернулся, и мы отправились в путь, выделывая в грязи несложные кренделя. По той причине, что и мне тракторист не понравился, и я ему, кажется, не понравился, дорогой мы все молчали; тракторист рулил и посапывал, я смотрел. То, что было вокруг - божеской фабрикации: убеленное ли поле, вздымающееся, точно оно набухло, перелески ли, просвечивающие, как стекло, или холодно темневшая вода небольшой реки, - это как раз умиляло взор, но то, что было человеческих рук дело, на это бы глаза мои не смотрели - такая дрянь. Стоит зачем-то сарай посреди поля с ободранной крышей, торчит у обочины ржавая сеялка, похожая на скелет, подпирает небо вдалеке водонапорная башня и вконец отравляет пейзаж, почти на физиологический манер, как, положим, отравляет желудок испорченная еда.