Отель на перекрестке радости и горечи - [67]

— Думаешь, до воскресенья не дотяну? — ухмыльнулся Шелдон.

Генри невольно улыбнулся.

— Я кое-что нашел — наверное, тебя порадует. То, что я искал… мы с тобой искали много лет.

В глазах Шелдона мелькнуло детское изумление. Генри уже и забыл, когда в последний раз Шелдон так смотрел.

— Сюрприз припас, да, Генри?

Генри с улыбкой кивнул. Старая пластинка Оскара Холдена значила для Шелдона не меньше, чем для него самого. По разным причинам она была дорога обоим. Оскар Холден перевернул музыкальную судьбу Шелдона в сорок втором году. Шелдон играл с ним еще год после воины, когда снова открылся клуб. А еще через несколько лет, после смерти Оскара, собрал собственную группу. Слава, заслуженная в выступлениях с Оскаром, принесла ему немало долгосрочных ангажементов и даже скромный контракт с местной студией звукозаписи.

— Ну ладно, я не молодею, а Рождество на носу…

— Я ее нашел, но, чтобы послушать, придется слегка повозиться.

— Подумаешь. — Шелдон постучал дрожащим пальцем по лбу: — Она звучит у меня в голове каждую ночь. Я слышал — я же там был, помнишь?

Генри достал из сумки старую пластинку, все в том же конверте. И пока Шелдон нашаривал на ночном столике очки, прочел:

— «Оскар Холден и…»

— «Полуночники», — закончил Шелдон.

Генри протянул пластинку другу. Тот прижал ее к груди и прикрыл глаза, будто слушая музыку, что звучала где-то, когда-то, давным-давно.

41 Ожидание 1942

Проснулся Генри на продавленном соломенном тюфяке, под плюханье дождевых капель, стекавших в корыто посреди единственной комнаты Окабэ. Справа за занавеской спали с одной стороны Кейко с братом, с другой — их родители.

Дождь мерно стучал по жестяной крыше — нежный, мелодичный перестук, будто во сне. Может, это и есть сон. Может быть, он дома, в своей постели, в комнате с видом на Кантонский бульвар, и окно приоткрыто, несмотря на мамины запреты. Генри закрыл глаза, принюхался — пахло дождем, но не морем и рыбой, как в Сиэтле. Он здесь. Он добрался до Минидоки. Мало того, он дома у Кейко.

Кейко не хотела его отпускать, а он не хотел уходить. И они встретились позади гостевого корпуса. Лагерь был задуман так, чтобы оттуда никто не сбежал, зато входить можно было свободно. Генри не ожидал, что зайти окажется так просто. Он лишь пообещал удивленному Шелдону: «Встретимся завтра!» — схватил стопку учебников, что носили учителя-квакеры, и прошел с ними вместе мимо поста. Единственный раз в жизни ему было на руку, что белые приняли его за японца.

Генри заворочался, потер глаза, зевнул было — да и застыл с открытым ртом. Кейко лежала на кровати, подперев руками подбородок, и смотрела на него. Всклокоченные волосы торчали во все стороны, но, как ни странно, ей это очень шло. Она улыбнулась, и Генри закрыл рот. Не верилось, что он здесь. И тем более не верилось, что ее родители не против. Его родители на их месте, пожалуй, вышвырнули бы его вон. Но Кейко пообещала, что все будет хорошо, — так оно и вышло. Ее родители были даже польщены, что в их новом доме, окруженном колючей проволокой, прожекторами и пулеметными вышками, настоящий гость.

Генри долго не решался войти в дом следом за Кейко. Ее родители были смущены и обрадованы, но почему-то почти не удивились. И Генри понял: Кейко его не забыла. Как раз наоборот.

Генри перевернулся на живот, чтобы лучше видеть Кейко, укрылся лоскутным одеялом. Кейко была совсем близко.

— Мне приснилось, что ты приехал, — шепнула она, откинув с лица волосы. — Проснулась, смотрю, а ты здесь.

— Не верится, что я здесь. Не верю, что твои родители…

— Генри, дело не в нас. То есть, конечно, в нас, но они о тебе судят не по значку, а по поступкам. И то, что ты сюда приехал наперекор своей семье, говорит о многом. И главное, они американцы, ты для них не враг.

От этих слов у Генри потеплело на душе. Значит, его принимают за своего? Чувствовать к себе расположение было непривычно и неловко — как писать левой рукой. Генри посмотрел на спящих родителей Кейко. В холодном и сыром бараке они казались безмятежнее, чем его отец с матерью дома, в тепле и уюте.

— Мне придется сегодня уехать. Нам с Шелдоном нужно успеть на вечерний автобус.

— Знаю. Ты не можешь остаться здесь навсегда. Да и кто-нибудь из соседей запросто нас выдаст. Ты наша тайна, но она может легко выплыть наружу.

— А ты умеешь хранить тайны? — спросил Генри.

Кейко села на постели, взбила подушку у себя на коленях, завернулась в одеяло, отсалютовала:

— Слово скаута!

— Вообще-то я собирался выкрасть тебя, а не прокрасться к тебе.

— Как — выкрасть?

— Не знаю. Наверное, отдал бы тебе значок, как тогда, на вокзале…

— Ты чудо, Генри. Если бы я только могла… Но дома тебя ждут большие неприятности. Если приедешь со мной, тебе несдобровать. Оба угодим за решетку… А ты хочешь узнать тайну?

Генри, которому игра пришлась по вкусу, радостно кивнул.

— Я бы поехала. Так что не спрашивай больше, я точно поехала бы с тобой. Рискнула бы.

Генри был польщен и растроган.

— Тогда я буду тебя ждать.

— А я буду писать.

— Ведь это не навсегда, правда?

Оба повернулись к окну, посмотрели сквозь залитое дождем стекло на соседние бараки. Улыбка сошла с лица Кейко.