Оборотень - [8]

– Что это, волшебное царство?

– Пока еще нет, мой мальчик, – сказал Карл II, – но, вероятно, будет, когда Врен окончит свою работу[10].

Мальчик открыл глаза и, увидев то же лицо и те же знакомые деревья и небо, глубоко вздохнул и сказал:

– Все то же самое! О, сэр, если б взаправду отрубили мне голову, я был бы дома!

– Дома! Что хочет сказать этот эльф!

– Эльф! Таким меня считают… я был подменен в колыбели, – произнес Перегрин в порыве откровенности, привлеченный добродушным видом короля, – и я думал, что на пороге смерти мой народ возьмет меня домой и вернет настоящего.

– Он в самом деле верит в это, – сказал король, которого все это очень забавляло. – Скажи мне, мастер Эльф, кто твой отец, я подразумеваю не своего собрата короля Оберона, но отца того настоящего, как ты говоришь.

– М-р Роберт Окшот из Оквуда, сэр, – отвечал Перегрин.

– Упрямый сквайр земельной партии, – сказал король. – Я не прочь бы взять мальчика к себе в пажи, – прибавил он вполголоса, обращаясь к Киллигрю. – В этих причудливых глазах много юмора и остроты! Ну, господин Домовой, если уж и сталь не берет тебя, иди и придумай какое-нибудь другое средство, чтобы вернуться на свою родину в волшебное царство.

Перегрин не сказал ни слова дома о своем приключении, так что родные его были чрезвычайно удивлены, когда через сэра Христофора Врена было сделано предложение взять его пажом ко двору.

– Да я скорее отдам моего сына пажом к самому Вильзевулу, – ответил на это майор Окшот.

Хотя сэр Христофор и не передал его ответ в тех же выражениях, но, пожалуй, в душе он соглашался с мнением старого пуританина.

Глава III ВОЛШЕБНЫЙ КРУЖОК [11]

Приход д-pa Вудфорда был в Порчестере, где находилась старинная крепость, в то время без гарнизона и сильно пострадавшая во время последних войн; она стояла на меловом полуострове, который возвышался над всею этою наносною равниною и вдавался в виде отрога Портсдоуна в самую гавань, так что во время высокой воды, волны разбивались о стены замка. Самая церковь и кладбище находились в пределах стен, в расстоянии около четверти мили от главной постройки, где возвышалась над внутренним двором нормандская цитадель.

Над входными воротами была башня, в которой тогда жил только старый солдат – сторож, с своей семьей. Массивные квадратные башни, нисколько не пострадавшие от времени, также высились по углам громадной толщины стены.

Был летний вечер, и солнце уже садилось, когда д-ра Вудфорда позвали к больному старику, отцу сторожа; его невестка также пошла с ним, чтобы помочь, чем могла, больному.

Их задержали долго, так что солнце давно село, хотя в мягком вечернем полумраке еще был заметен красный отблеск его лучей; почти полная луна стояла настолько высоко, чтобы посеребрить гладкую поверхность моря, и тяжелые тени крепостной стены и башен падали на луг, побелевший от ночной росы.

После душной атмосферы комнаты больного приятно было выйти на свежий ночной воздух; м-рис Вудфорд (одно время приятельница поэтессы Катерини Филлипс, или неподражаемой Оринды того времени) не лишена была поэтического чувства, и под влиянием окружающей картины она даже повторила вполголоса несколько строк Мильтона, между тем как ее зять, на руку которого она опиралась, думал о Гомере.

Внезапно, когда они стояли в тени, они заметили посреди заросшего травою двора маленькую, фантастического вида фигуру, остановившуюся с опечаленным видом у выросших в виде круга грибов, или так называемого волшебного кружка. Войдя в середину круга, фигура сняла шляпу с большими полями, придававшими ей фантастический вид, и поклонилась на все четыре стороны; в то время, как лицо фигуры было обращено к ним, не замечая их, так как они находились в тени, м-рис Вудфорд признала в ней Перегрина Окшота. Она схватила за руку доктора, и они продолжали стоять неподвижно, ожидая, что будет далее; мальчик, между тем, вымочил свою руку в росе и вытер ею лицо, потом он опустился на одно колено и, сложив свои руки, заговорил нараспев жалобным голосом: – Матушка фея, матушка фея! Приходи, приходи и возьми меня к себе! Жизнь мне в тягость. Все ненавидят меня! Мои братья и прислуга – все. И мой отец, и воспитатель говорят, что во мне злой дух, и бьют меня каждый день по нескольку раз. Ни одна живая душа не скажет мне доброго слова! Теперь второе семилетие и ночь на Ивана! О, верни им другого!

Я так устал, я так устал! Добрые эльфы, добрые эльфы, возьмите меня к себе. Матушка фея! Приходи, приходи скорей! Он закрыл глаза и, казалось, переживал минуты страшного ожидания.

Глаза м-рис Вудфорд наполнились слезами. Доктор сделал движение вперед; но едва мальчик заметил присутствие живых существ, как со всех ног бросился бежать по направлению к двери, ведущей к подземному ходу из крепости; он скрылся в тени и вслед за тем послышался крик и шум падения.

– Несчастный ребенок! – воскликнул д-р Вудфорд, – он упал с лестницы в подземелье. Это опасное место.

Они поспешили туда и нашли его лежащим без чувств на ступеньках; он, видимо, ударился головой о край спуска.

– Мы понесем его вместе прямо домой, – сказала мистрис Вудфорд. – Это будет лучше, чем будить Майлса Гетварда и подымать тревогу.