Любовь к живым цветам - [3]
Помню солнце - его холодные отблески на стеклах домов, в лужах, на бамперах автомобилей, и как ветерок шевелит поникшую полумертвую листву и перебирает холодными нежными пальцами мои легкие, промытые волосы; на мне - "Супер-Райфл", под свитером, на шнурке, изготовленном из бельевой веревки, как нательный крест, как символ веры, - битловская "сорокопятка", и у меня единственный раз в жизни есть все, что я хотел, и мне немного грустно от знания, взявшегося невесть откуда, что уже никогда я не буду так волшебно счастлив, как в этот осенний день, двадцать пятого сентября одна тысяча девятьсот семидесятого года.
В набитом битком скотовозе - так я называл автобусы - я ехал совершенно один, не чувствуя локтей, не замечая углов портфелей и запахов нечистого дыхания усталых людей, не слыша просьб передать билетик; у меня не было ни матери, ни отца, ни сестры - я оставил мертвецам отпевать своих мертвых и ничуть об этом не жалел. В метро тоже не было ни души, разве что случайная фраза из случайной книги залетела в память из-за чьего-то плеча: "Последний вопрос был задан Тернеру в упор, но его принял на себя Бредфилд, и Тернер его внутренне поблагодарил", да, пожалуй, еще коленки из-под рискованной мини-юбки - не твои, хотя ты наверняка уже была в пути со своей Сиреневой, Подбельского или Фестивальной.
"Площадь Ногина" тогда была конечной.
В сквере у памятника погибшим под Плевной гренадерам я неспеша выкурил сигарету, вдыхая вместе с дымом благословенный воздух Центра, и, двинув мимо Политехнического, проскользнув за спиной у Дзержинского, вышел, одолев подъем ущелья имени КГБ, на Кузнецкий. Мне кажется... да, точно, именно на Кузнецком, пробираясь сквозь толпу книжных спекулянтов, я впервые услышал твои позывные, еще слабые совсем, еще едва в шуме Центра различимые. У Пассажа они пропали, но когда, поднявшись по Столешникам, я увидел бронзовый зад могучего жеребца и державную спину князя Юрия, по преданию основавшего этот огромный город с кубистским безумием окраин, они снова тревожной азбукой Морзе застучали в моей голове. И, выйдя на Стрит, я бросился бежать - вдруг ты уже на Пушке?
За двадцать лет это слово так обтрепали, что из него сквозь просторные прорехи давно выдуло первоначальный смысл. Тогда тусоваться означало - просто быть рядом, когда ты вместе и в то же время сам по себе. Тусовщики никогда ни о чем не спорили, не пускались в рассуждения, не желали вникать ни в какие житейские подробности - на фоне огромной, неведомой истины слова теряли всякую цену и годились только для того, чтобы стрельнуть сигарету, спросить о времени да еще, пожалуй, уточнить, на чьем флэту сегодня засветится, скажем, соло-гитара из "Чистой случайности", делавшей Дип Папл один к одному. Тусовщики никогда не интересовались, кто ты, откуда пришел и куда собираешься уйти, - здесь никто не посягал на свободу другого, и сегодня на Пушке я был равным среди равных - почти: ядовитые испарения окраины все же проникали на поверхность, поднимаясь с самого дна души, но испортить этот день были не в силах: "Супер-Райфл" и "сорокопятка" на груди под свитером надежно хранили меня от них.
В том сентябре тусовка, еще не оправившаяся после распада "Beatles", была напрочь раздавлена известием о смерти Джимми Хендрикса. Несколько переносных катушечных магнитофонов крутили их вещи, и бронзовый поэт, такой же, как и мы, тусовщик, сложив на груди руки и чуть склонив голову, пытался вникнуть в новые для него гармонии. Дважды нас сгоняла милиция, мы молча уходили, но вскоре снова стекались почти в том же составе; сквозь нас, квантуемая светофором, в тщете бессмысленного движения просеивалась чем-то озабоченная толпа, голуби подходили совсем близко, некоторые даже позволяли трогать себя, по ветреному небу разматывалось, будто гигантский рулон слежавшейся ваты, скучное серое облако, норовя слопать солнце, и ничто: ни смерть, ни милиция - не могло отнять у нас свободу и любовь.
Напротив, у подножия памятника, на чугунной цепи сидела девушка: золотистые волосы, слинявшие до белизны джинсы в кожаных заплатках, на груди, подвешенный на шнурке, настоящий живой кактус в крохотном пластмассовом горшочке (все мы дети цветов); мы долго смотрели друг на друга, не отводя глаз. Она улыбнулась первой, и я кинул ей пачку "Стюардессы"; подцепив сигарету зубами, она наклонилась к соседу, рыжему цветочку, наряженному в перекрашенную в черный цвет офицерскую шинель с блестящими пуговицами (он играл что-то несусветное на детской, в три четверти, расстроенной скрипке) - и из-за сплошного занавеса ее волос выпорхнуло (тут же в клочья растерзанное ветром) облачко дыма; она снова мне улыбнулась и так же, по воздуху, над головами толпы, переправила пачку, но это ровным счетом ничего не значило: цветы просто растут, каждый сам по себе, даже если их высадить в клумбу.
Когда я понял, что тебя здесь нет? Когда наблюдал за слегка сдвинутой герлой со смешной, ступеньками обстриженной челкой над пухлым детским лицом, сосредоточенно выдувавшей в толпу мыльные пузыри? Или когда заметил, что ветер стих, а небо сделалось зеленым, и по нему пролегли длинные узкие облака, похожие на острова в море? Или тому виной бесконечный, рвущий нервы хендриксовский запил? - его, отматывая ленту назад, снова и снова повторял уплывший на колесах мен с узким рябым лицом, одетый в длинную безрукавку, скроенную из картофельного мешка и расшитую цветными пацификами: вот что я тебе скажу, парень, раз за разом повторяла сумасшедшая гитара Хендрикса, белый ты или черный, не все ли равно, ты Адам, однажды изгнанный из рая, но ты вернешься туда, если пройдешь через этот огромный город; не слушай, парень, ничьих советов, забей покрепче кляп в паскудные глотки сирен, а на распутьях полагайся только на свое сердце и помни, что стоит опоздать всего на одну секунду или сделать каких-нибудь три лишних шага, ты, парень, потеряешь все: случай, подготовленный судьбой, лопнет, как мыльный пузырь, выпущенный этой сопливой герлой; и если я сказал тебе неправду, парень, - мне наплевать, белый ты или черный, - клянусь, я разобью свою гитару об асфальт!
![Осада](/storage/book-covers/c0/c0ac3e06a472a1e1be9503e8fe647f6501f15a5b.jpg)
Русь в беде. Король Стефан Баторий, прозванный в Европе «Непобедимым», осадил город Псков. Под стенами псковского кремля встало лагерем многотысячное войско, устроенное и вооруженное по последнему слову военного искусства. В бой рвется воинственная польская шляхта, немецкие пехотинцы-ландскнехты, шотландские конники-рейтары, да и вообще наемники со всей Европы. Готова заработать во всю мощь всесокрушительная осадная артиллерия. Ни много ни мало вся Европа ополчилась против государства Российского. Кажется, что дни Пскова сочтены.Но надежда есть.В свое время в поморских лесах был создан воинский стан.
![Заморский рубеж](/storage/book-covers/28/2842b941ead599512764323dbba13aa87b9eafa6.jpg)
По указу великого князя Александра Невского в поморских лесах создан тайный воинский стан. В нем, по примеру древней Спарты, воспитываются воины, способные в одиночку противостоять многочисленным врагам. Молодые дружинники, пройдя сложные испытания, отправляются в заморские страны, чтобы перенять боевой опыт и вернуться на Русь готовыми к встрече с любым противником…
![Засечная черта](/storage/book-covers/d4/d42245b97ffe229895dd6380773e9d88bf54fd36.jpg)
Русь воюет на два фронта. На западе стремится возвратить свои древние прибалтийские земли, на юге — отражает набеги кочевников Дикого Поля.Царь Иван Васильевич, подозревающий в заговоре лучших воевод и при этом уверенный в своей политической гениальности, считает, что ему удалось умиротворить турецкого султана и подчиненных ему крымских ханов, и перебрасывает на запад войска с южных рубежей. На Засечной черте, на левом берегу Оки, против стотысячной орды остается лишь горстка пограничников, ополченцев и дружинников из тайного Лесного Стана.
![Западня для леших](/storage/book-covers/72/724cc43e8dd7552e3abfb4df355d71f6793fb9e8.jpg)
Страшные и непонятные события происходят в правление Ивана Грозного. Истребляются лучшие люди страны, опричники безнаказанно творят невиданные злодеяния. На защиту русского народа от произвола собственного «царя-батюшки» встают бойцы тайной дружины, созданной в далекие времена в поморских лесах по указу великого князя Александра Невского.Однако нельзя открыто сражаться с опричниной, ведь бунт против только что утвердившейся верховной власти означает крушение государства Российского, бесконечные междоусобицы и смуты.
![Завтрашний взрыв](/storage/book-covers/a2/a2c5f8c97ce3e155901a9703186885e2a1010320.jpg)
На русскую землю обрушилось нашествие, какого не было уже двести лет. Крымский хан со стотысячным войском идет на столицу, его направляют турецкие военные советники.Вместе с ордой на Москву движется знаменитая турецкая артиллерия, а посланные самим султаном агенты — коварные «рыцари плаща и кинжала» — занимаются разведкой и диверсиями. Есть и специальный отряд из русских перебежчиков, недовольных жестоким правлением Ивана Грозного; этим изменникам отводится важная роль во взятии Москвы.Выставленная против них царем Иваном армия не оправдывает надежд.
![Этот дьявольски ценный лайнер](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Миниатюры](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Сады небесных корней](/storage/book-covers/f0/f06974136df097d4f75e409802b786159ee61a53.jpg)
Новый роман Ирины Муравьевой «Сады небесных корней» — роман-фантасмагория, веселый и напряженно-духовный, пародийный и откровенно-возвышенный, в котором обращения к Ветхому и Новому Завету сливаются с песней «Катюша» и русскими романсами, — неожиданная и по-своему провокационная страница в ее творчестве. Муравьева пишет рискованно, работает с помощью сильных электрических разрядов, ее не отпугивает ни глубина библейских притч, ни открытая «телесность» и эротика многих сцен. Роман о зародившейся в тени виноградника земной любви между мужчиной и женщиной, от главы к главе набирая свою силу, становится романом о неиссякаемой любви матери к своему ребенку.
![Обратная связь](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
«Обратная связь» — информация, прошедшая цикл обработки, используемая на следующем шаге. [Окончание истории САМОВЫВОЗ].
![Рассказы](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Мелодия жизни](/storage/book-covers/da/da6124d83ded4cd78d20cbd94d21c06386c6669b.jpg)
В жизни всегда есть место музыке. Главное – суметь ее услышать. Волнительную, странную, громогласную, тихую, умиротворяющую. Вита и Эмили не только слышат музыку в каждой прожитой секунде – они ее создают. Каждая – непохожая на другую. Они не знают друг друга, их жизни никогда не пересекались. Но сама судьба взялась за инструменты и уже готова сыграть свою ироничную и запутанную мелодию. Будет ли она услышана?