Крот истории - [2]

Шрифт
Интервал

Знаете, как говорят: «Кто такой оптимист? Это хорошо информированный пессимист!»… Нет, быть информированным не значит — знать мнение руководства. Дураки те, кто полагает, будто выражение «есть мнение» подразумевает: «руководство решило так». Нет, мнение существует до руководства и помимо него, оно неуловимо, оно рождается как бы само собой, оно рассеяно в воздухе, оно есть! Руководство лишь пассивный участник его формирования, один из участников, не более, руководство само испытывает давление этих флюидов и лишь задним числом их узаконивает, резюмирует, преобразует в директиву… Что вы сказали? Очень интересно? Да, я мог бы рассказать вам много интересного, о чем вы даже не подозреваете. Те, кто не видел, не представляют себе этой механики, а те кто видел, об этом молчат, потому что им за молчание платят. И хорошо платят! Вот где по-настоящему: «молчание — золото»! И мне платили за то, что я молчал, и теперь платят, дают на хлеб с маслом, потому что верят, убеждены, что я буду молчать, а если б не верили, то и не платили бы, и не только не платили бы, а и вообще могли бы… Но ведь я и молчу?! Я и вам ничего не говорю, верно? Что?! Почему, если я один раз их доверия лишился и они меня убрали, почему же они притом все-таки убеждены, что я буду молчать, то есть некоторым образом мне все-таки доверяют?.. Это вопрос! Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха! Я считаю, что все потому, что они так и не могут поверить, что я дошел до черты, до последнего предела, за которым уже ничего не страшно. Всех обстоятельств моего дела они ведь так-таки и не знают, предпочли выяснение свернуть, расследование прикрыть, испугались, что полезет совсем уж страшное. Предпочли до сердцевины не докапываться, в глубину не соваться, думать, что это так — пустяки, обычная слабость, переутомление, человек не выдержал, сдал. Страшно заглядывать в бездну-то! И обыкновенный опыт подсказывает: лучше дела не раздувать, спустить на тормозах! Они же мудрецы! Иначе и на них тень падет, и о них узнается что-нибудь, и о них самих скажут: «вот вы какие оказываетесь, вот что там у вас творится, надо и вас проверить как следует!» А таких, конечно, наготове стояло уже немало. Вот они и постарались поскорее списать все на болезнь, и меня поскорее — в госпиталь, под опеку: полное спокойствие, никаких посещений, кроме жены, ну а уж жена, бывшая жена, человек умный, четкий, ей два раза объяснять не надо… А связи у нее такие, что из тех, кто хотел бы подступиться, никто не мог… Спасла меня, спасла!.. Только не знаю, зачем? Но ей, ей-то понятно зачем, а мне зачем?! Это как самоубийцу спасти от смерти… Наши говорили, Сталин своего старшего сына презирал за то, что тот пытался застрелиться и не сумел. Я его понимаю: неудачливый самоубийца потом дураком ходит. Вот и я так же… Не улавливаете? А вы не улавливаете, что значит — переступить предел, оказаться там, по ту сторону?! Не было никогда у вас такого желания?! Что, таких поползновений не было?.. А вот у меня были… Да нет же, не к самоубийству, к этому и меня всерьез никогда не тянуло… только теперь, а прежде — нет. Нет… Но вот к тому, чтоб выйти за предел, за черту, хоть как-то, хотя бы однажды разорвать все, к е…й матери! Все путы, все связи! Вот к этому тянуло!.. Я ведь всю жизнь ходил как по струнке, ровно, тихо, голоса не позволял себе повысить, — дисциплина, прилежание, мягкость… Улыбался, жал руку, разве немного металла в голосе, но так — чуть-чуть, имитация твердости… Раб я был, раб, раб! «Рабом родился человек, рабом в могилу ляжет!» Кто написал? Не знаете, и я не знаю… Клетка, золотая в последние годы, но клетка. Да какое там в п…у золото! Позолота. Но клетка — это точно. Вот взять хотя бы баб… С бабами… Мог ли я себе позволить когда-нибудь что-нибудь, толком, без оглядки?.. В студенческие годы еще куда ни шло, но тогда я и не умел как надо, — нет, и тогда не чувствовал себя свободным, уж не знаю отчего… А потом, и говорить не хочется, случайно, у приятелей, и чаще не с той, с какой хотелось бы… Нет, жена здесь ни при чем, она-то в этом плане никогда не ощущала себя связанной, приличия соблюдала, вернее, это я соблюдал приличия — принимал всех ее… И никогда ни о чем не расспрашивала, и меня научила тому же… Вот как было поставлено!.. Только она-то себя всегда чувствовала свободной, а я… Вы понимаете, что такое чувствовать себя свободным?! Что такое быть свободным?! А мне вот всегда хотелось хоть раз попробовать; как говорится — вкусить, что это такое… Всю жизнь хотелось, с самого детства. Я потому и пошел по этой стезе, что смолоду полагал, будто именно здесь, таким манером обрету желаемое…

— …Но вы ошибаетесь, если думаете, что я так и не обрел, не вкусил. Не-е-ет! Не-ет! Я достиг, чего хотел, я попробовал! Многие хотят, кричат на все лады: Свободы, Свободы!!! Хотят узнать, что это такое. А прикоснуться дано немногим. Не помню откуда, но слова известные: «Много званых, да мало избранных!» Вот я иногда думаю: это обо мне: я достиг, я прикоснулся, я понял, в чем суть. А знаете в чем?.. Свобода — это преступление!!! Вот в чем суть, вот единственно верное ее определение! Все остальные определения — метафизика, или хуже того, болтовня! Если вы мне скажете: «Свобода, дескать, в Боге», — я отвечу: чушь, чушь собачья! Вообразить себе человек может все что угодно, будет взаперти сидеть, на пуп свой смотреть и воображать, что свободен… Если вы мне скажете: «Главное, дескать, политическая свобода, свобода слова, демократия», — я вам отвечу: вранье, вранье! Политические свободы хороши, когда их нет. Тогда приятно поорать: свободы, свободы! А когда они есть, оказывается, что они всем только мешают, что надо от них поскорей избавиться! Запомните: свобода лишь в преступлении! Ты преступил черту, границу — значит, ты свободен! Но ты


Еще от автора Владимир Федорович Кормер
Наследство

В. Ф. Кормер — одна из самых ярких и знаковых фигур московской жизни 1960—1970-х годов. По образованию математик, он по призванию был писателем и философом. На поверхностный взгляд «гуляка праздный», внутренне был сосредоточен на осмыслении происходящего. В силу этих обстоятельств КГБ не оставлял его без внимания. Роман «Наследство» не имел никаких шансов быть опубликованным в Советском Союзе, поскольку рассказывал о жизни интеллигенции антисоветской. Поэтому только благодаря самиздату с этой книгой ознакомились первые читатели.


Человек плюс машина

В. Ф. Кормер — одна из самых ярких и знаковых фигур московской жизни 1960 —1970-х годов. По образованию математик, он по призванию был писателем и философом. На поверхностный взгляд «гуляка праздный», внутренне был сосредоточен на осмыслении происходящего. В силу этих обстоятельств КГБ не оставлял его без внимания. Важная тема романов, статей и пьесы В. Кормера — деформация личности в условиях несвободы, выражающаяся не только в индивидуальной патологии («Крот истории»), но и в искажении родовых черт всех социальных слоев («Двойное сознание…») и общества в целом.


Лифт

Единственная пьеса Кормера, написанная почти одновременно с романом «Человек плюс машина», в 1977 году. Также не была напечатана при жизни автора. Впервые издана, опять исключительно благодаря В. Кантору, и с его предисловием в журнале «Вопросы философии» за 1997 год (№ 7).


Предания случайного семейства

В. Ф. Кормер — одна из самых ярких и знаковых фигур московской жизни 1960 —1970-х годов. По образованию математик, он по призванию был писателем и философом. На поверхностный взгляд «гуляка праздный», внутренне был сосредоточен на осмыслении происходящего. В силу этих обстоятельств КГБ не оставлял его без внимания. Важная тема романов, статей и пьесы В. Кормера — деформация личности в условиях несвободы, выражающаяся не только в индивидуальной патологии («Крот истории»), но и в искажении родовых черт всех социальных слоев («Двойное сознание…») и общества в целом.


Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура

В. Ф. Кормер — одна из самых ярких и знаковых фигур московской жизни 1960 —1970-х годов. По образованию математик, он по призванию был писателем и философом. На поверхностный взгляд «гуляка праздный», внутренне был сосредоточен на осмыслении происходящего. В силу этих обстоятельств КГБ не оставлял его без внимания. Важная тема романов, статей и пьесы В. Кормера — деформация личности в условиях несвободы, выражающаяся не только в индивидуальной патологии («Крот истории»), но и в искажении родовых черт всех социальных слоев («Двойное сознание…») и общества в целом.


Рекомендуем почитать
Записки офицера Красной армии

Роман «Записки офицера Красной Армии» — это альтернативный советскому и современному официальному взгляд на события в Западной Беларуси. В гротескной форме в жанре сатиры автор от имени младшего офицера-красноармейца описывает события с момента пересечения советско-польской границы 17 сентября 1939 года до начала зачисток НКВД на Виленщине в 1945 году.


Через сорок лет…

Послесловие к зарубежному изданию «В окопах Сталинграда».«Враг будет разбит! Победа будет за нами! Но дело наше оказалось неправое. В этом трагедия моего поколения. И моя в том числе…».


Красная каторга: записки соловчанина

Никонов-Смородин, по происхождению русский крестьянин, работал землемером, землеустроителем в деревне. До революции занимался проведением в жизнь реформы Столыпина, после революции застал начало периода коллективизации. В 1918–1919 гг. был руководителем "вилочного восстания" крестьян в лесах Мензелинского уезда против утвердившейся там советской власти. В 1919 году перешел на нелегальное положение. В 1927 году был арестован ЧК и приговорен к расстрелу. Расстрел заменили позднее ссылкой на Соловки. Обо всем этом Никонов-Смородин замечательно пишет в предлагаемой книге.


Есть всюду свет... Человек в тоталитарном обществе

Хрестоматия адресована школьникам, изучающим советский период российской истории. Ее авторы — выдающиеся русские писатели, поэты, мемуаристы, неприемлющие античеловеческую суть тоталитаризма. Их произведения, полностью или фрагментарно представленные в этой книге, образуют цельное историческое полотно. Одновременно она является учебным пособием по русской литературе ХХ века.


На советской службе

…я счел своим долгом рассказать, каково в действительности положение «спеца», каковы те камни преткновения, кои делают плодотворную работу «спеца» при «советских условиях» фактически невозможною, кои убивают энергию и порыв к работе даже у самых лояльных специалистов, готовых служить России во что бы то ни стало, готовых искренно примириться с существующим строем, готовых закрывать глаза на ту атмосферу невежества и тупоумия, угроз и издевательства, подозрительности и слежки, самодурства и халатности, которая их окружает и с которою им приходится ежедневно и безнадежно бороться.Живой отклик, который моя книга нашла в германской, английской и в зарубежной русской прессе, побуждает меня издать эту книгу и на русском языке, хотя для русского читателя, вероятно, многое в ней и окажется известным.Я в этой книге не намерен ни преподносить научного труда, ни делать какие-либо разоблачения или сообщать сенсационные сведения.


Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза

Книга принадлежит к числу тех крайне редких книг, которые, появившись, сразу же входят в сокровищницу политической мысли. Она нужна именно сегодня, благодаря своей актуальности и своим исключительным достоинствам. Её автор сам был номенклатурщиком, позже, после побега на Запад, описал, что у нас творилось в ЦК и в других органах власти: кому какие привилегии полагались, кто на чём ездил, как назначали и как снимали с должности. Прежде всего, книга ясно и логично построена. Шаг за шагом она ведет читателя по разным частям советской системы, не теряя из виду систему в целом.