Кот - [3]
Если кто-то думает, что спать на сене большое удовольствие, как это пишут в книжках и показывают в кино, то теперь я мог бы его сильно разочаровать. Уже через несколько минут все тело отчаянно чесалось — для колкой сухой травы одежда не препятствие, да еще на лицо постоянно падали какие-то насекомые. Барс предусмотрительно устроился у меня на груди и завел свой урчащий моторчик. Я не стал его гнать, пусть хоть кот выспится с комфортом, к тому же его пение будто перенесло меня в детство, когда он сворачивался на подушке и вот так меня убаюкивал. Наверное, благодаря ему, а, отчасти, усталости, я таки провалился в сон.
Наутро беднягу мельника отпели, отнесли на кладбище и по-быстрому, как-то очень буднично помянули. Я невольно проникся жалостью к этому совсем незнакомому человеку, которого все считали моим отцом; настолько, что и сам удивился: что же это, вхожу в роль, что ли?
Наконец на мельнице остались только мы с братом да несколько работников. Я вышел во двор и присел на крыльцо, раздумывая, как бы поприличнее обставить свое исчезновение, когда во двор вышел так называемый брат.
— Чего это животинка тебя так полюбила… — хмыкнул он, кивнув на уютно устроившегося у меня на коленях Барса.
Улыбнувшись, я пожал плечами и погладил мягкую шерстку, но, встретив угрюмый взгляд брата, буркнул:
— Не твоя забота.
По выражению его лица я понял, что ответил правильно, нежничать тут не принято. Следовало ковать железо, пока горячо, и я продолжил:
— Пойду я. Чего мне у тебя на мельнице делать? Своей жизнью буду жить.
Брат кивнул, словно именно этого и ожидал. Собравшись идти в дом, он остановился и покосился на Барса.
— Бесполезный зверь. Дармоед. В мешок его, да…
— С собой заберу, ясно? — перебил я, и на этот раз грубость в голосе уже не была наигранной.
— А и забирай, — ухмыльнулся братец. — Муфту из него сделаешь. Все равно мне нечего тебе дать.
— И не надо. Голова и руки при мне, не пропаду.
Он кивнул и исчез за дверью. Я посадил Барса за пазуху, затянув потуже ремень, чтобы кот не вывалился, и уже собрался было идти, как дверь отворилась, и брат поставил на порог пару крепких кожаных сапог.
— На вот… — как-то смущенно сказал он. — Мне все равно не в пору… маловаты.
Я хотел поблагодарить, забыв, что сантиментов тут не жалуют, но дверь захлопнулась. Переобувшись, я с легким сердцем покинул якобы родной, но такой неприветливый и совсем не знакомый мне дом.
Я медленно шел берегом реки, Барс бежал чуть впереди, изредка нюхая придорожную траву и чихая. Вода блестела до рези в глазах, над осокой носились стрекозы, в ослепительно-голубом небе резвились ласточки, и мне, несмотря на странность происходящего, было до одурения хорошо. Думать не хотелось, хоть и было над чем. В самом деле, где я и что со мной? Все больше вживаясь в эту реальность, я не мог при том не понимать, что совсем недавно был буквально выброшен в нее из другой — моей, родной. Да, где-то остались родители, институт, привычная жизнь… Но и окружающее тоже начинало казаться привычным и настоящим. Разве эта пыльная дорога, блестящая река, бегущий рядом Барс — не настоящие? Я остановился, как вкопанный. Барс. Ведь в том, моем родном мире, ты умер. Ощущение счастья пропало, по спине снова скользнул противный холодок. Барс тоже остановился и посмотрел мне в глаза все понимающим, по-кошачьи проницательным взглядом. Живой, осязаемый Барс, но и — умерший несколько лет назад. Я вспомнил прижавший меня к воротам капот машины, мгновенную боль, удушье, и — бесконечный сырой подвал, из которого вышел сюда. Стало до головокружения страшно. Неужели эта машина задавила меня насмерть, и теперь я — здесь, куда вывел меня тоже умерший в том мире Барс? Неужели все эти байки про параллельные миры — не просто сказки?
Слово «сказки» застряло в мозгу, будто зацепившись за какое-то воспоминание, но не успело оформиться ни во что определенное, потому что сзади послышался топот копыт, голоса, лошадиное ржание. Я схватил Барса в охапку и поспешно отступил с дороги, на которой показалась карета, окруженная нарядно одетыми всадниками. Когда кавалькада поравнялась со мной, один из всадников чуть осадил коня и бросил мне мелкую монетку, исчезнувшую в траве.
— Эй, чей это замок? — Он махнул рукой с зажатым в ней хлыстом куда-то в сторону. Я, проследив его жест, заметил вдалеке на фоне полей холм, а на холме — самый настоящий замок, словно с туристического буклета, рекламирующего тур по замкам Луары.
— Ну, ты! Немой?
Всадник замахнулся хлыстом, но раздумал, плюнул и тронул поводья. Кавалькада пронеслась мимо, а я так и остался стоять столбом. Барс спрыгнул на траву и стоял рядом, нервно подёргивая хвостом, а мне очень хотелось показать вслед хаму с хлыстом средний палец. Чей замок, чей замок… а я почём знаю? В памяти всплыл старый детский мультик, где на подобный вопрос крестьяне хором пели: «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса…» Стоп! Только что зацепившее меня слово «сказка» наконец встало на место, словно недостающий кусочек мозаики. Умерший мельник и его два сына: старший унаследовал мельницу, а младший получил сапоги и кота… Это что же, я попал в сказку про Кота-в-Сапогах? Барс, мне что же, сапоги тебе отдать? Мигом успокоившийся Барс пристально взглянул на меня своими жёлто-зелёными глазищами. Я сел в траву и сжал голову руками. Бред какой-то. Сигарету бы сейчас… Ага! Значит, я — это я, потому что вряд ли мельников сын привык курить сигареты. А раз я не настоящий сын мельника, значит мое место не здесь, а в другом, родном мире, просто туда нужно вернуться. Я чувствовал, что логика моих рассуждений хромает, но лучше хромая логика, чем никакой. Во всяком случае, я так считаю, и точка. Найти ту землянку, из которой выбрался в этот мир, вот что мне нужно.
![Зона Синистра](/storage/book-covers/ae/aed54cd7365c384a725b920a850c18c0ffbed62d.jpg)
Широкую литературную известность Адам Бодор приобрел после издания своей повести "Зона Синистра". Синистра (значение латинского слова "sinistra" — зловещий, ужасный) — так называется в повести уголок Карпат где-то на границе Румынии, Венгрии и Украины; но Синистра — это и художественный образ, олицетворяющий не только бытие в Трансильвании, где диктатура Чаушеску накладывалась на угнетение национальных меньшинств: венгров, немцев и др. "Зона" эта — символ того "реального" социализма, который в последние десятилетия перед своим крахом все более превращался в жуткий фаланстер, нечто среднее между тюрьмой и психушкой.
![Нью-Йорк. 14 августа 2003 года](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Большой укол](/build/oblozhka.dc6e36b8.jpg)
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
![Шёпот листьев в больничном саду](/storage/book-covers/43/43fb9eda503fd934d0f151cf1eb505c5d90c9fa1.jpg)
Это история без прикрас. История одной девушки. Одной любви, одного предательства, одной болезни.И одного ночного визитёра, голос которого вначале так легко спутать с шёпотом листьев в больничном саду.Но только вначале.
![Первая роза](/storage/book-covers/5a/5ae727159a7fb78631c89e28301c2b784d962452.jpg)
Кто-то хочет жить, но не может. Кто-то может жить, но не хочет. Иногда первые и вторые сталкиваются. И пусть все утешения — только слова, но даже слова когда-нибудь могут переиграть чью-то жизнь…
![Стеклянная тетрадь](/storage/book-covers/67/6785e823050938a766e5aa5730b299c325e1092c.jpg)
«Стеклянная тетрадь» — сборник моих ранних повестей. Трудно сказать что-либо о них. Они разные. Они дороги мне потому, что каждая связана с определённым периодом моей жизни и напоминает мне о том времени и о причинах написания. Многое объясняю письма, размещённые в конце этого литературного сборника. В данном варианте "Стеклянной тетради" присутствует не всё, что было в книге изначально, многое я спрятал (возможно, навсегда) от посторонних глаз.