Художник, спускающийся по лестнице - [3]
Запись: Звук, похожий на похрапывание.
К нему приближаются чьи-то шаги.
Запись: Звук шагов.
Кто-то тихо вошел в студию. Кто это мог быть? Гости не посещали художников. Мартелло и Битчем встречались со своими знакомыми в других местах: в прежние годы в клубе «Дикарь», а в последнее время-в пабах. А мистер Доннер, который вел жизнь затворника, чтобы не сказать – мизантропа, вообще не имел друзей, кроме своих двух сожителей – факт, важность которого совершенно очевидна…
Запись: «А! Вот ты где…» Битчем выключает магнитофон.
Заметьте, не «Кто вы такой, черт побери?» и не «Боже, откуда ты здесь очутился, я тебя уже тысячу лет не видел!», а всего лишь «А! Вот ты где…». Из этого следует заключить, что речь идет о подсудимом Мартелло.
Мартелло. Или же, разумеется, о подсудимом Битчеме. Смешно да и только, как ты тут изворачиваешься, пытаясь произвести впечатление на отсутствующих слушателей. Я пришел домой и увидел труп Доннера и тебя, возящегося с магнитофоном на верхней площадке. Очевидно, я пришел как раз в тот момент, когда ты пытался уничтожить улики.
Битчем. Да, но перед этим домой пришел я, увидел труп Доннера и услышал твои шаги на пленке. Первой же моей мыслью было сохранить запись. Поэтому я тихо прокрался вверх по лестнице…
Мартелло. Битчем, зачем ты лжешь мне? Ты ведешь себя словно человек на необитаемом острове, который отказывается признаться своему товарищу в том, что съел последний кокос.
Битчем. Потому что кокос сожрал его товарищ, быстро взобравшись на пальму, пока тот, на кого он теперь пытается свалить вину, стоял спиной к дереву. Да, кстати, как я обнаружил, ты добрался до места, где я прячу мое любимое варенье. Ты вор, Мартелло, заурядный вор. Это варенье я покупаю для себя, я не плачу за него из денег, отложенных на хозяйство…
Мартелло. Это сделал не я, это сделал Доннер.
Битчем. Нет, это сделал ты. Доннер никогда не мыл после себя ванну и выгрызал сыр изнутри, оставляя одну кожуру, но Доннер ни разу не воровал у меня варенье, потому что не любил варенья. Он воровал у меня мед – вот тут я уверен на все сто. И при этом у него хватало наглости обвинять меня в том, что я постоянно снимаю сливки с молока!
Мартелло. Но это же правда!
Битчем (в ярости). Потому что вот уже четыре недели, как молочнику плачу я! Это мое молоко!
Мартелло. Думаю, нам следует написать ему записку. Пусть приносит теперь по две пинты – больше нам вдвоем не выпить.
Битчем. Поскольку ты будешь сидеть в тюрьме, мне довольно и одной. Бедный Доннер! В последние годы общаться с ним было непросто, но теперь мне придется вечно раскаиваться в том, что наша последняя беседа прошла на повышенных тонах!
Мартелло. Что, как обычно, выясняли, кто из вас двоих должен заниматься уборкой?
Битчем. Ничего подобного. На самом деле он отнесся без души к той вещи, над которой я в тот момент работал.
Мартелло. Ну, мне он тоже однажды устроил разнос. Дошел даже до того, что набросился на неоконченную работу.
Битчем. А мою назвал чепухой.
Мартелло. А потом набросился на тебя? В этом все и дело?
Битчем. Не понимаю, чем я ему насолил? В последнее время он вообще был озлоблен на весь белый свет…
Мартелло. Все по Софи тосковал.
Битчем. И это нелепое полотно! Что с ним вообще стряслось?
Мартелло. Думаю, что в этом, пожалуй, виноват я…
Битчем. Я, можно сказать, оказал ему честь, дав послушать, как продвигается работа над моей записью…
Сцена 2
Та же студия несколькими часами раньше.
Балюстрада еще не сломана.
Доннер работает за мольбертом. Он пишет «обнаженную женщину, сидящую в саду рядом с единорогом, поедающим розы».
Битчем же занят творчеством совсем иного рода, – он поглощен прослушиванием своей последней записи, представляющей собой коллаж из случайных звуков, вздохов, щелчков, скрипов, издаваемых людьми и механизмами, которые наложены один на другой в несколько слоев и иногда перемежаются периодами относительного затишья. Битчем еще какое-то время слушает запись, а затем выключает магнитофон.
Битчем. Ну, что скажешь на все это, Доннер? Не спеши с выводами, выбирай слова тщательно.
Доннер. По-моему, это чепуха.
Битчем. Понятно. В том смысле, что это нечто вроде звуковых безделушек?
Доннер. Да нет, в самом обычном смысле. Нечто, лишенное всякой ценности, бесполезное, дрянное, никому не нужное. В сущности, чепуха.
Битчем. А-а-а, ты, наверное, хотел сказать, что это нечто вроде бисера звуков, ящика со всякой мелочью, куда попадают колебания воздуха, которые больше никому не нужны?
Доннер. Я хотел сказать, что это – чепуха. Прости, Битчем, но тебе придется смириться с тем фактом, что наши пути разошлись. Я долгие годы радостно провозился в детской песочнице, именуемой авангардистским искусством, где победы даются играючи. А теперь я поставил перед собой гораздо более сложную задачу – я хочу изобразить то, что мы видим вокруг.
Битчем. Лично мне ни разу не доводилось видеть обнаженную женщину, сидящую в саду рядом с единорогом, поедающим розы.
Доннер. Не занимайся казуистикой, Битчем, по крайней мере в моем присутствии. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что такое искусство. Эта звукозапись, который ты занимаешься – всего лишь механическое воплощение поверхностных умствований, из разряда тех, что приходят в голову любому человеку, пока он праздно лежит в ванне, и которые он тут же забывает, вытерев ноги полотенцем. Можешь называть это искусством, если тебе так угодно, но, по-моему, нечто в этом роде изобретает любой человек, не лишенный иронического воображения. Заверяю тебя, тысячи клерков и продавцов, которых посещают подобные мысли, покуда они принимают ванну перед сном, были бы изумлены, если бы кто-нибудь назвал их при этом «художниками».
Известная трагикомедия Тома Стоппарда – парафраз шекспировского «Гамлета», вернее, «Гамлет», вывернутый наизнанку. Мы видим хрестоматийный сюжет глазами двух второстепенных персонажей – приятелей Гамлета по университету Розенкранца и Гильденстерна. Их позвали, чтобы они по-дружески выведали у Гамлета причину его меланхолии. Они выполняют это поручение, потом соглашаются следить за Гамлетом и незаметно для себя становятся шпионами, потом – тюремщиками Гамлета, а потом погибают в результате сложной интриги, в которой они – лишь случайные жертвы.
Творчество англичанина Тома Стоппарда – создателя знаменитых пьес «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», «Настоящий инспектор Хаунд», «Травести», «Аркадия», а также сценариев фильмов «Ватель», «Влюбленный Шекспир», «Бразилия», «Империя Солнца» и многих-многих других – едва ли нуждается в дополнительном представлении. Искусный мастер парадоксов, великолепный интерпретатор классики, интеллектуальный виртуоз, способный и склонный пародировать и травестировать реальность, Стоппард приобрел мировую известность и признан одним из значительных и интереснейших авторов современности.В настоящем издании вниманию читателей впервые предлагаются на русском языке пьесы «Индийская тушь» и «Изобретение любви», написанные с присущим стилю Стоппарда блеском, изящностью и высокой интеллектуальной заряженностью.
В книге рассказывается история главного героя, который сталкивается с различными проблемами и препятствиями на протяжении всего своего путешествия. По пути он встречает множество второстепенных персонажей, которые играют важные роли в истории. Благодаря опыту главного героя книга исследует такие темы, как любовь, потеря, надежда и стойкость. По мере того, как главный герой преодолевает свои трудности, он усваивает ценные уроки жизни и растет как личность.
Том Стоппард, несомненно, наиболее известный и популярный из современных европейских драматургов. Обладатель множества престижных литературных и драматургических премий, Стоппард в 2000 г. получил от королевы Елизаветы II британский орден «За заслуги» и стал сэром Томом. Одна только дебютная его пьеса «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» идет на тысячах театральных сцен по всему миру.Виртуозные драмы и комедии Стоппарда полны философских размышлений, увлекательных сюжетных переплетений, остроумных трюков.
...Но Телма не слушает. Она прекращает поиски, встает, подходит к своим туфлям — и на что-то наступает. Это пуля от пистолета 22-го калибра. Телма с удовлетворением поднимает ее и кидает в жестяное ведерко для мусора. Раздается звяканье...
Произведения Стоппарда, холодноватые, интеллектуальные, безупречно логичные, чаще всего строятся на одной абсурдной посылке. В пьесе «Альбертов мост» в основу сюжета положена нелепая ошибка, допущенная при расчете наиболее эффективного метода окраски моста. Небрежность дотошного инженера откровенно неправдоподобна, но это – чистая условность, повод к игре ума и слов, в которой Стоппард виртуоз.