«Умели наши предки строить»!
Поворачиваюсь спиной к Третьяковской галерее и подхожу к гигантскому из чёрного мрамора центральному подъезду, поднимаю глаза вверх: высокий каменный восмиэтажный дом (семь регулярных этажей с эркерами и балконами и верхний восьмой – совершенно раскошный пентхаус) застил небо.
«Чёрт, забыл у Кольцова номер квартиры спросить»…
– Поберегись, – на меня, растопырив руки, прижимающие к бокам серые резиновые подушки, наступает высокий поджарый мужчина в элегантном костюме с лицом актёра Олялина. – Алексей, ты как здесь оказался?
– Женя! Петров! – Стучу его по спине. – Да вот, иду Илью навестить.
– Здорово, давай за мной, – заходим в лифт. – седьмой этаж.
Дверь (над звонком приклеен тетрадный лист: «Не звонить»!) открывает молодая элегантная женщина лет тридцати пяти в светлом платье, на большом белом красивом лице которой чёрные круги обрамляли красные белки широко раскрытых глаз.
– Как он? – Петров с кислородными подушками протискивается в прихожую.
– Спит.
– … знакомьтесь, это – Маруся… Мария Николаевна Тарасенко, Илина жена.
– Алексей Чаганов.
– А к нам сегодня залетел жук, – в свете дверного проёма, ведущего из прихожей в гостиную, появилась худенькая фигурка девочки и тут же ухватилась за подол материнского платья. – я так кричала, так кричала, как будто бы меня режут.
– Сашенька, ты почему встала? – Захлопотала мать. – Пойдём, милая в кроватку. (И нам с Петровым.) Проходите на кухню.
«Большая… с газовой плитой. „А из нашего окна площадь Красная видна“… Ну если не площадь, то Кремлёвские башни очень даже хорошо. Сколько тут до них? С километр»?
– Побегу раз он спит, – Петров поворачивается ко мне. – я тут по соседству живу, на пятом этаже, прямо под Илей. Спасибо тебе, Алексей, что не забываешь его.
«Не забываю, вот оно как выглядит со стороны. Двенадцать… (украдкой бпросаю взгляд на часы) скоро Оля будет здесь».
Закрываю дверь и возвращаюсь на кухню.
– Женя ушёл?
– Мария Николаевна, у меня мало времени, – решаюсь я. – сейчас у нас в стране испытывается лекарство, которое может помочь Илье. Лекарство это новое, его создатель молодая девушка, студентка-медичка, моя знакомая. Спросите мужа, захочет ли он испытать его на себе. Если нет…
– Да, да, да, да… – Исступлённый безумный взгляд, прижатые к груди руки. – просите всё что угодно.
– Если лекарство поможет, то… нет, в любом случае, вы должны молчать о нём и о девушке до тех пор, пока я не скажу.
– Клянусь… – Маруся переходит на шопот. – ни одна душа не узнает… я знала, знала бог не оставит нас.
От входной двери доносится негромкий стук.
– Она? – Маруся срывается с места.
«Не успел уйти, плохо… да, Оля»…
– Заходите, заходите… – Маруся помогает Оле снять пальто и не выпускает её руку из своей, пока подруга испепеляет меня своим взглядом. – сюда, в спальню.
«Блин, наэлектризованная здесь атмосфера. Как бы молнией ненароком не пришибло. Уйти сейчас? Нет, подожду её, спрошу есть ли во дворе хвост, что посоветует, как уходить. Засада»!
Захожу в огромную гостиную, выглядываю на балкон… в трёхкомнатной квартире два балкона (выход на второй – из спальни). Кольцов не без досады рассказывал (сам он из Испании явился к шапочному разбору), что дом кооперативный и что квартира Ильфа стоит двадцать тысяч рублей.
«Хорошо то как: центр города, а тишина как в деревне, ничто не отвлечёт советских писателей от создания шедевров по методу социалистического реализма. А может им не тишина, а свобода нужна для того, чтобы создавать по настоящему великие произведения? Сомневаюсь, опыт постсоветских писателей и режиссёров неумолимо доказывает: художественный уровень их творений необратимо падает и они скатываются либо к порнографии, либо к магии с драконами и змеями, а наиболее продвинутые совмещают первое и второе».
Внимательно изучаю стены, признаков телефонной проводки не наблюдаю. Вдруг из прихожей раздаётся громкий звук дверного звонка, который почти сразу быстро обрывается. Бегу со всех ног открывать.
– Наш пострел везде поспел! – Вместо приветствия выдаёт Евгения Хаютина, эффектная жена невзрачного карлика, которую я не встречал уже более года, с того новогоднего бала 36 гола, где я был с Олей, а она с Шолоховым.
Несмотря на столь ранний час она в чёрном вечернем платье, лакированных туфлях и, кажется, уже навеселе.
– А что это вы тут, Евгения Соломоновна, делаете?
«Труба, как отсюда теперь выбираться? Сейчас внизу во дворе собрались, наверное, все филёры города Москвы».
– Я-то понятно что, зарплату Марусе принесла. – Поворачивается ко мне спиной и, не глядя, сбрасывает с плеч мне на руки свой плащ. – Работает она у меня в журнале, да я их по Одессе пятнадцать лет как знаю, а ты то как здесь оказался?
Хаютина по хозяйски проходит на кухню, достаёт из сумки бутылку красного вина, коробку шоколадных конфет Бабаевской фабрики, два яблока и выставляет всё это на, выглядещий одиноко на пятнадцатиметровом раздолье, стол.
«Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт… что делать? Сейчас Оля выйдет из спальни. Куда деваться»?
Замечаю на полке штопор и начинаю неторопливо, под одобрительным взглядом собеседницы, откупоривать бутылку.