Броткотназ - [4]
Тайна этого улыбающегося гиганта, бывшего, я полагаю, на год-два моложе своей жены, состояла, вероятно, в том, что он намеревался ее убить. У нее больше не было денег. При его репутации женобивца он мог бы сделать это без помех. Когда он отправлялся на «Прощение», она, со своей стороны, знала, что по возвращении он попытается ее прикончить. Такова, похоже, была ситуация. Если бы как-то ночью он все-таки это сделал, то искренне бы ее оплакивал. Во время fianоailles[15] со своей новой невестой он бы видел на стуле перед собой ее — Жюли, его Жюли, и, по-прежнему излучая терпимость и здоровье, пролил бы, улыбаясь, меланхоличную слезу.
«Николас, помнишь тех людей, что заходили в четверг?» — сказала она.
Он добродушно нахмурился, припоминая.
«А, да, знаю — парижане, которым комната была нужна».
«Они опять приходили сегодня днем».
«Так».
«Я согласилась их поселить. Они хотят, чтобы я им готовила какую-нибудь простую еду. Я не возражала. Я сказала, что мне надо поговорить об этом с мужем. — Они еще раз зайдут».
Он нахмурился сильнее, все еще улыбаясь, и крайне мягко опустил на пол ступню.
«Жюли, я же тебе говорил — я этого не позволю! Незачем тебе соглашаться для них готовить. Это выше твоих сил, детка моя. Ты должна им сказать, что не сможешь этого делать».
«Но они ведь вернутся. Они могут прийти в любой момент. Мне не так уж трудно сделать то, о чем они просят».
С неумолимой нежностью он продолжал ей это запрещать. Возможно, он не желал, чтобы в доме были люди.
«Твое здоровье, Жюли, этого не позволяет».
Улыбка ни на секунду не исчезла с его лица, но брови оставались нахмуренными. Это была почти перепалка. Они перешли на бретонский.
«Николас, мне пора идти», — сказал я, поднимаясь. Он встал вместе со мной, преследуя меня удвоенной учтивостью своих плавающих глаз.
«Вы должны со мной выпить, месье Керор. Правда должны! Жюли! Налей-ка стаканчик месье Керору».
Я выпил и вышел, пообещав зайти еще. Он спустился со мной по ступеням, с чрезмерной гибкостью пружиня коленями при каждом шаге, грациозно и бесшумно ступая на самые сухие участки мокрых камней. Я посмотрел через плечо, как он изящно поднимается обратно по ступеням: застывшая массивная спина, чуть наклоненная вперед, словно его упорно тянут вверх на веревке — двигались лишь его ступни.
В Керманек я вернулся почти три недели спустя. Это было утром. На сей раз я приехал в повозке торговца. Он довез меня до подножия крутого подъема, на вершине которого начинались ступени Броткотназов. Там, похоже, царило некоторое оживление. Два человека разговаривали у двери, а одна из соседок, владелица процветающего кабачка, поднималась по ступеням. Случилось самое худшее. oa y est[16]. Он ее убил! Восприняв это как должное, я зашел в кабачок, готовя в уме condolоances[17]. Она, должно быть, наверху, на кровати. Нужно ли мне подняться наверх? В зале были люди. Войдя, я оказался позади них и с изумлением узнал Жюли. Ее рука была в широкой перевязи. Из-под запятнанной материи торчали четыре непомерно раздутых и бесцветных пальца. Их-то и рассматривали соседи. На одной из ее ступней тоже была большая повязка. Жюли походила на нищенку у церковных дверей: не хватало лишь знакомого выкрика «droit des pauvres![18]». Она говорила по-бретонски, в своем обычном тоне «misоricorde[19]», с придушенным ханжеским хихиканьем. И тем не менее, даже если бы обстоятельства очевидно этого не подчеркнули, атмосфера сильно отличалась от той, к которой я привык.
Сначала я подумал: она убила Броткотназа, должно быть, так. Но этой гипотезе противоречило все, что я о них знал. Возможно, он случайно убился сам. Но, незаметный, в темном конце кабачка — он тоже был здесь! При виде его унылой фигуры, забившейся в самое сумрачное место собственной таверны, я испытал второй приступ изумления. Я колебался в недоумении. Может быть, лучше ретироваться? Я подошел к Жюли, но ни словом не обмолвился о ее состоянии, выразив лишь надежду, что она чувствует себя хорошо.
«Так уж хорошо, как можно ожидать, бедный мой месье Керор!» — сказала она с пронзительной жалобой с голосе, блестя грустными и цепкими карими глазами.
Припоминая обстоятельства моего последнего посещения и наш разговор, во время которого я похлопал ее повязку, я почувствовал, что эти торчащие, высунутые для осмотра пальцы — недостающая страница в моей книге. Что это за новая политика? Я оставил Жюли и подошел к Броткотназу. Он не вскочил: лишь слабо улыбнулся, проговорив:
«Смотрите-ка! Вот и вы, месье Керор. — Присаживайтесь, месье Керор!»
Я сел. Не снимая локтей со стола, он вновь устремил взгляд в никуда. Жюли и ее посетительницы стояли посреди кабачка; они продолжали негромко беседовать. Говорили они по-бретонски. Понимать их мне было нелегко.
Ситуация выглядела ненормальной: однако состояние Жюли было привычным. Вмешательство соседей и теперешнее уныние Броткотназа — вот что было непостижимо. В иных обстоятельствах не пришлось бы искать причину увечий; ответ — надежный, традиционный и во всех отношениях удовлетворительный — находился передо мной в лице Николаса. Но он, кого я неизменно привык видеть хозяином положения, был оглушен и не похож на себя, словно человек, не вполне оправившийся после ужасного переживания. Он, признанный посредник Рока, обычно оставался явно вне сферы mоlоe

Книга «Подарок принцессе. Рождественские истории» из тех у Людмилы Петрушевской, которые были написаны в ожидании счастья. Ее примером, ее любимым писателем детства был Чарльз Диккенс, автор трогательной повести «Сверчок на печи». Вся старая Москва тогда ходила на этот мхатовский спектакль с великими актерами, чтобы в финале пролить слезы счастья. Собственно, и истории в данной книге — не будем этого скрывать — написаны с такой же целью. Так хочется радости, так хочется справедливости, награды для обыкновенных людей — и даже для небогатых и не слишком счастливых принцесс, художниц и вообще будущих невест.

Спустя много лет Анна возвращается к морю, где давным-давно потеряла память и… семью. Она хочет выяснить, что же случилось с мамой в тот страшный день – в день пожара, – и ради этого пойдет на все. Но на ее вопросы местные жители ничего не отвечают – они не желают, чтобы Анна вспоминала. Молчит и море. Море – предатель: оно-то точно все знает. Так, может быть, ответят дома? История Анны уже близко: скрипит половицами, лязгает старыми замками, звенит разбитой посудой – нужно только прислушаться, открыть дверь и… старый дом раскроет все тайны.

Роман приоткрывает дверь в деловые круги норвежских средств массовой информации. Это захватывающая история о взлете и падении эпохи электронной коммерции в скандинавском медиабизнесе.

Герои книги – собаки и люди, которые ради них жертвуют не только комфортом, но и жизнью. Автор пишет о дореволюционной школе собаководства и знаменитой ищейке добермане Трефе, раскрывшем 1500 преступлений. О лаборатории, где проводятся опыты над животными. О гибели «Титаника» и о многом другом.Читать порой больно до слез. И это добрый знак. Душа болит – значит, жива. Просыпается в ней сострадание. Есть шанс что-то исправить – откликнуться на молчаливый зов о помощи.

Первую книгу Михаила Вострышева составили повесть и рассказы о Москве конца XVIII — первой половины XIX века. Автор попытался показать некоторые черты быта разных слоев городского населения, рассказать о старых московских улицах, народных гуляниях, обычаях. Персонажи сборника — старомосковские жители, Все они — реально существовавшие люди, москвичи, чья жизнь и дела придавали древнему белокаменному городу неповторимый лик.

Сборник «Мышиные песни» — итог размышлений о том о сем, где герои — юродивые, неформалы, библиотекари, недоучившиеся студенты — ищут себя в цветущей сложности жизни.