Встреча навсегда - [7]

Шрифт
Интервал

Первый раз меня исключили из школы, когда мне было шесть лет. Мать вначале работала уборщицей в школе и здесь же одновременно училась на курсах ЛИКБЕЗа (ликвидация безграмотности), а когда закончила эти курсы, ее «поставили» учительницей в младшие классы. Мне шел тогда шестой год. Дома оставить меня было не с кем. И она осенью привела меня с собой в школу. Но первый класс учила не она, а мой, кажется, третий отчим, Василий, который вместе с ней тоже закончил ЛИКБЕЗ.

В классе я был самый «грамотный». Так как знал уже все буквы и даже мог складывать некоторые слова — мать научила. На одном уроке чистописания (писали «палочки» и «крючки») подходит ко мне этот Василий и «по–свойски» тычет пальцем в мой лоб: «Не в ту сторону крючки пишешь, чертенок!..» (Иначе он меня не называл.) Я в долгу не остался и закричал: «Без тебя знаю!.. В ту сторону я уже написал. Пишу теперь в другую!..» Он схватил меня за ухо, дотащил до двери и вышвырнул, как нашкодившего котенка.

Из школы меня исключили в тот же день, как «не достигшего положенного возраста». (Учиться тогда начинали с восьми лет.) И мать увезла меня на какое–то время к бабушке и дедушке в Чистоозерную.

Но нередко она отправляла меня на хутор, к старикам Мосияшам. И мне у них было куда интереснее. Потому что эти баба с дедом, добродушные и простые, ни в чем не отказывали, ни в чем не стесняли. Там я был — вольный казак. Бегал хоть весь день, делал что хотелось. Мог часами заколачивать в заборе старые ржавые гвозди, которые, казалось мне, плохо были вбиты, — меня только подхваливали. А мог с дедом и со своими «дядьями» — подростками поехать на речушку — коней после работы помыть, напоить. Притом, дед обязательно садил меня на коня впереди себя, между поводьями узды.

Или, бывало, пошлет меня баба Христя на «горище» за яйцами (на чердак сараюшки, где неслись куры). Я наберу их полный подол рубахи, а как стану спускаться с лестницы, — не могу удержать рубаху одной рукой и все — бах!.. — летит на землю. Бабушка Христя была очень добрая, никогда не ругала, только скажет: «Ну, не реви, полезай снова — набери ишче. Да возьми вот плетушку…» — Мне казалось, что тут меня больше любили.

А в Чистоозерной своевольничать не разрешалось, и часто от деда мне здорово попадало.

Отца выпустили раньше срока. Местные власти, хоть с опозданием, но все же разобрались, что никакими кулаками они не были. Переселенцами приехали с Украины на вольные земли Казахстана. И нахватали себе пашни, сколько могли обработать. Работали всей большой семьей — у деда Ефима было семеро подросших сыновей и две дочери. (От двух браков. От первого — три сына, и от второго — четыре сына и две дочери. Первая жена рано умерла. Мой отец был старший.)

Но «хозяйствовать» не умели, продавать излишки зерна не могли (кормили им скот, птицу): до города было трудно добираться — на сотни верст кругом степь.

Да и сам дед Ефим не шибко любил заниматься хозяйством. Помню, — просит, просит его бабушка: «Ехфим, поправь дверь, косяк вываливается…» (дом- то саманный был). Дед всегда отвечал: «Струменту нема…» Или: «До косяка мне! — неколи у гору глянуть…» (Некогда, значит.) Тогда баба Христя бралась сама — месила глину и «подпирала» косяк этой глиной, смешанной с соломой, которая потом затвердевала, превращаясь в саман.

Зато дед Ефим, когда был помоложе, джигитовал на конях не хуже любого джигита. Легко скакал на коне стоя. И на всем скаку перебрасывался с одного коня — на второго, с него — на третьего… Дед был донской казак».

После этого рассказа я, смеясь, сказала Сереже:

— А ведь ты, дружок, изрядно похож на своего деда Ефима.

— Есть отчасти… — тоже засмеялся он, соглашаясь.

А меня Сергей расспрашивал о «гражданке» (он уже седьмой год был в армии),

о том, как жил Новосибирск в последние годы войны, о нашей студенческой жизни, зная, что мы с его «тетушкой» Еленой увлекались тогда искусством, театрами. (Это ему было особенно интересно.) Посещали все городские выставки художников, премьеры. И почти на каждый понравившийся спектакль писали отзывы или «рецензии» — для себя, чтобы не забыть. Или для студенческой газеты.

На экранах кинотеатров начали вдруг показывать зарубежные фильмы (кажется, в 1944 году). Больше шли трофейные (немецкие), но были и американские, которые вместе с гуманитарной помощью присылали наши союзники. Заграничные фильмы мы видели впервые. До войны о «той» жизни не имели никакого представления, кроме того, что «там все подавил капитализм». И как же было не посмотреть что–то совершенно для нас новое!..

Но ради справедливости скажу, что во время войны не только студенты «аккуратно» посещали кино и театры, — залы были заполнены людьми всех возрастов. Шли не просто развлечься. Нет… Они искали отдушину, чтобы можно было немного забыться, хоть на час–два уйти в другое время, отдохнуть душой. На всех лежал тяжелый, никогда не оставлявший гнет. Мысли и думы каждого были все время там, где шли кровопролитные бои, где всякую секунду падали, умирали наши родные солдаты. Не осталось, наверное, ни одной семьи, из которой кто–то не ушел бы на фронт.


Рекомендуем почитать
Заключенный №1. Несломленный Ходорковский

Эта книга о человеке, который оказался сильнее обстоятельств. Ни публичная ссора с президентом Путиным, ни последовавшие репрессии – массовые аресты сотрудников его компании, отъем бизнеса, сперва восьмилетний, а потом и 14-летний срок, – ничто не сломило Михаила Ходорковского. Хотел он этого или нет, но для многих в стране и в мире экс-глава ЮКОСа стал символом стойкости и мужества.Что за человек Ходорковский? Как изменила его тюрьма? Как ему удается не делать вещей, за которые потом будет стыдно смотреть в глаза детям? Автор книги, журналистка, несколько лет занимающаяся «делом ЮКОСа», а также освещавшая ход судебного процесса по делу Ходорковского, предлагает ответы, основанные на эксклюзивном фактическом материале.Для широкого круга читателей.Сведения, изложенные в книге, могут быть художественной реконструкцией или мнением автора.


Дракон с гарниром, двоечник-отличник и другие истории про маменькиного сынка

Тему автобиографических записок Михаила Черейского можно было бы определить так: советское детство 50-60-х годов прошлого века. Действие рассказанных в этой книге историй происходит в Ленинграде, Москве и маленьком гарнизонном городке на Дальнем Востоке, где в авиационной части служил отец автора. Ярко и остроумно написанная книга Черейского будет интересна многим. Те, кто родился позднее, узнают подробности быта, каким он был более полувека назад, — подробности смешные и забавные, грустные и порой драматические, а иногда и неправдоподобные, на наш сегодняшний взгляд.


Иван Васильевич Бабушкин

Советские люди с признательностью и благоговением вспоминают первых созидателей Коммунистической партии, среди которых наша благодарная память выдвигает любимого ученика В. И. Ленина, одного из первых рабочих — профессиональных революционеров, народного героя Ивана Васильевича Бабушкина, истории жизни которого посвящена настоящая книга.


Господин Пруст

Селеста АльбареГосподин ПрустВоспоминания, записанные Жоржем БельмономЛишь в конце XX века Селеста Альбаре нарушила обет молчания, данный ею самой себе у постели умирающего Марселя Пруста.На ее глазах протекала жизнь "великого затворника". Она готовила ему кофе, выполняла прихоти и приносила листы рукописей. Она разделила его ночное существование, принеся себя в жертву его великому письму. С нею он был откровенен. Никто глубже нее не знал его подлинной биографии. Если у Селесты Альбаре и были мотивы для полувекового молчания, то это только беззаветная любовь, которой согрета каждая страница этой книги.


Бетховен

Биография великого композитора Людвига ван Бетховена.


Август

Книга французского ученого Ж.-П. Неродо посвящена наследнику и преемнику Гая Юлия Цезаря, известнейшему правителю, создателю Римской империи — принцепсу Августу (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.). Особенностью ее является то, что автор стремится раскрыть не образ политика, а тайну личности этого загадочного человека. Он срывает маску, которую всю жизнь носил первый император, и делает это с чисто французской легкостью, увлекательно и свободно. Неродо досконально изучил все источники, относящиеся к жизни Гая Октавия — Цезаря Октавиана — Августа, и заглянул во внутренний мир этого человека, имевшего последовательно три имени.