Степь ковыльная - [14]

Шрифт
Интервал

Когда Павел и Сергунька домчались до Ейского укрепления, три донские казачьи сотни, вошедшие недавно в состав гарнизона, мигом вскочили на неоседланных коней. Пока ахтырские гусары полковника Бухвостова седлали своих лошадей, казачьи сотни под командой есаула Уварова уже мчались по степи на помощь осажденным.

Приблизясь на карьере к врагам, Уваров направил удар своих сотен на самого Девлет-Гашуна и его конвой под зеленым знаменем. Пригнувшись к гривам коней и ощетинясь пиками, казаки ринулись на ногаев. Это была смелая, отчаянная атака на врага, во много раз более сильного, но она решила судьбу боя.

Уже утомленные неудачными натисками на казачий лагерь, заметив издали большой отряд конницы Бухвостова, ногаи дрогнули.

Позднеев тотчас же приказал казакам сесть на коней и во главе их бросился на ногаев. Сверкая на солнце палашом, он ворвался в гущу жаркой схватки. Отбивая удары кривых сабель, с холодным бешенством сыпал ответные удары.

Звенела, высекая огоньки, сталь клинков, трещали пистолетные выстрелы. Разгоряченные кони ржали, кусали друг друга, насмерть топча упавших воинов или разбегаясь по степи без всадников. Могучее «ура» заглушило крики «алла».

Знаменосец Девлет-Гашуна был зарублен Позднеевым. Знамя склонилось, и его успел схватить Алеша.

— Иок-кисмет! (Нет удачи!) — и повернул назад вороного аргамака.

Орда поспешно отступала. Казаки и гусары Бухвостова преследовали ногаев.


Павел и Сергунька в этом бою не участвовали. Они задержались в Ейском укреплении, их кони еле стояли на ногах, надо было дать им отдохнуть. Оба друга вернулись в лагерь лишь к полудню. Казаки бросились к ним, стали обнимать и целовать, расспрашивать, как удалось им прорваться к Бухвостову.

— Да что вы, ребята? — скалил зубы Сергунька. — Вы лучше командира нашего, Позднеева, благодарствуйте. Ежели бы не его знатная выдумка, погибель пришла бы всем нам. А мы что? Нам, казакам, известное дело, положено так самим господом богом, чтоб не плошать, коли дело до того дойдет, что либо пан, либо пропал.

— Ох, и речист ты больно! — сказал старый казак Панфилов. — Из молодых, видно, да ранний. За твоим языком не угнаться и босиком. Ты дело-то говори, как оно по порядку было.

— Сметку надо иметь, — ответил Сергунька. — Известное дело, бери жену с воли, а казака с Дону — проживешь без урону. Казак и в беде не плачет, головы не клонит. Знает: смелый там найдет, где робкий потеряет. Ну вот, пождали мы в балочке начало атаки ногайской… Не знаю, как Павел, а у меня сердце так екало, как селезенка у коня, когда домчались мы до укрепления. И вот слышим: затопали кони по степи, в атаку ногаи пошли. Ну, думаю, сомнут они нас на карьере. И что же, станичники, вышло? Днем они на приступ и по той балочке шли, а ночью, знать, по-опасались спускаться в нее: балочка-то каменистая, как бы коням ноги не переломать. Выждали мы, пока они промчались, — да в тыл к ним. С полверсты проехали, на дозор их наткнулись, сабель в десяток. Опять сердце затрепыхалось у меня, как чижик пойманный. Тут Павел притворился, что тяжело раненный он, в конскую гриву лицо уткнул, а я его поддерживаю. Подъехали они, спрашивают по-ногайски: «Вы, дескать, оба раненые?» — «Да-да, — отвечаю, — я — легко, а он — тяжело». Посмотрели они на нас: одежда изрядно окровавленная, на конях мы еле держимся. Сказал я им жалобно: «Ля илляхе иль алла, Мухамед расул улла… Кисмет». То значит: «Нет бога кроме бога, и Магомет пророк его… Судьбу». А они покачали головой, вроде как пожалели нас, и — в ответ: «Езжайте налево, там в лощинке вас перевяжут, а потом его, Павла то есть, — в обоз, а насчет тебя еще посмотрим». Ну, думаю, нет дураков у нас на Дону. Как только отъехали они, мы вправо взяли, вскачь коней погнали и в благополучии добрались до укрепления. Кони в мыле были, шатались от устали, да и мы едва в седлах держались… И знаете что? Отряд Девлет-Гашуна налетал намедни и на Ейское укрепление, и там их знатно побили, вот они и вздумали отыграться на нашем обозе, да не вышло их дело.

— Ну и посчастливилось же вам, станичники! — восхищенно сказал кто-то.

— Счастье без ума — дырявая сума, — улыбнулся Сергунька.

VI. В лагере Суворова

В последние годы особенно дерзкими стали набеги ногаев на Дон. Не раз захватывали они богатейшие пастбища казаков по реке Манычу, угоняли их скот и табуны. Бывало и так, что они собирались в отряды численностью до нескольких тысяч и достигали даже окрестностей главного городка Войска Донского — Черкасска, убивая и захватывая в плен сотни казаков и их семьи.

В письме от двадцать девятого июля тысяча семьсот восемьдесят первого года на имя Потемкина войсковой атаман Иловайский сообщал, что «через всегдашнюю ногаев необузданную самовольность и хищное стремительство к разбоям вверенное мне войско принуждено с величайшим прискорбием сносить сугубые убытки и разорение неотвратное… Сверх прежнего от них тиранского умерщвления, грабительства, захвачивания в мучительный плен, отгона с собой лошадей, скота и протчего, не умолкают свое злодейство час от часу распространять более…»

Летом тысяча семьсот восемьдесят третьего года Суворов несколько раз вел переговоры с ногайскими мурзами, возглавлявшими ногайские улусы, пытаясь склонить их к переходу в добровольное подданство России. К тому времени Крым был присоединен к империи, и Суворов указывал мурзам, что, следовательно, и вся территория степей между Доном и Кубанью, входившая ранее в состав Крымского ханства, должна теперь отойти к Российскому государству.


Рекомендуем почитать
За Кубанью

Жестокой и кровавой была борьба за Советскую власть, за новую жизнь в Адыгее. Враги революции пытались в своих целях использовать национальные, родовые, бытовые и религиозные особенности адыгейского народа, но им это не удалось. Борьба, которую Нух, Ильяс, Умар и другие адыгейцы ведут за лучшую долю для своего народа, завершается победой благодаря честной и бескорыстной помощи русских. В книге ярко показана дружба бывшего комиссара Максима Перегудова и рядового буденновца адыгейца Ильяса Теучежа.


Сквозь бурю

Повесть о рыбаках и их детях из каракалпакского аула Тербенбеса. События, происходящие в повести, относятся к 1921 году, когда рыбаки Аральского моря по призыву В. И. Ленина вышли в море на лов рыбы для голодающих Поволжья, чтобы своим самоотверженным трудом и интернациональной солидарностью помочь русским рабочим и крестьянам спасти молодую Республику Советов. Автор повести Галым Сейтназаров — современный каракалпакский прозаик и поэт. Ленинская тема — одна из главных в его творчестве. Известность среди читателей получила его поэма о В.


В индейских прериях и тылах мятежников

Автобиографические записки Джеймса Пайка (1834–1837) — одни из самых интересных и читаемых из всего мемуарного наследия участников и очевидцев гражданской войны 1861–1865 гг. в США. Благодаря автору мемуаров — техасскому рейнджеру, разведчику и солдату, которому самые выдающиеся генералы Севера доверяли и секретные миссии, мы имеем прекрасную возможность лучше понять и природу этой войны, а самое главное — характер живших тогда людей.


Плащ еретика

Небольшой рассказ - предание о Джордано Бруно. .


Поход группы Дятлова. Первое документальное исследование причин гибели туристов

В 1959 году группа туристов отправилась из Свердловска в поход по горам Северного Урала. Их маршрут труден и не изведан. Решив заночевать на горе 1079, туристы попадают в условия, которые прекращают их последний поход. Поиски долгие и трудные. Находки в горах озадачат всех. Гору не случайно здесь прозвали «Гора Мертвецов». Очень много загадок. Но так ли всё необъяснимо? Автор создаёт документальную реконструкцию гибели туристов, предлагая читателю самому стать участником поисков.


В тисках Бастилии

Мемуары де Латюда — незаменимый источник любопытнейших сведений о тюремном быте XVIII столетия. Если, повествуя о своей молодости, де Латюд кое-что утаивал, а кое-что приукрашивал, стараясь выставить себя перед читателями в возможно более выгодном свете, то в рассказе о своих переживаниях в тюрьме он безусловно правдив и искренен, и факты, на которые он указывает, подтверждаются многочисленными документальными данными. В том грозном обвинительном акте, который беспристрастная история составила против французской монархии, запискам де Латюда принадлежит, по праву, далеко не последнее место.