Совесть. Гоголь - [4]

Фундамент научного изучения творчества Гоголя заложили многочисленные критические выступления Белинского, в которых дана глубокая оценка его творчества. В 1855—1856 гг. Чернышевский напечатал работу «Очерки гоголевского периода русской литературы», а в 1857 г, — статью «Сочинения и письма Н. В. Гоголя», в которых содержались важные замечания о 2-м т. «Мёртвых душ», о мировоззрении Гоголя, об общем значении его творчества. Выходом в свет книг П. А. Кулиша «Опыт биографии Н. В. Гоголя» (1854) и «Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя» (т. 1—2, 1856) было положено начало изучению жизни Гоголя, продолженное В. И. Шенроком в его «Материалах для биографии Гоголя» (т. 1—4, 1892—1897). Большое значение имело 10-е изд. соч. Гоголя, осуществлённое Н. С. Тихонравовым (т. 1—5. М., 1889); это было первое издание, основанное на критическом изучении текстов. Однако выпущенные Шенроком в 1896 г. последние два тома (т. 6,7) отличались более низким качеством редакционной подготовки.

В первых монографических трудах, посвящённых творчеству Гоголя, была предпринята попытка подойти к нему с позиций психологического метода. Работы «Н. В. Гоголь» Н. А. Котляревского (1903) и «Гоголь» Д. Н. Овсянико-Куликовского (1907) содействовали изучению отдельных сторон его творчества. В книге Котляревского произведения Гоголя впервые рассматривались на широком фоне литературы 30—40-х гг., но в целом он стремился свести противоречия творчества Гоголя к психологическим противоречиям его личности. Книга И. Мандельштама «О характере гоголевского стиля» (1902), интересная частными наблюдениями, положила начало формалистическим работам о стиле Гоголя. Книга А. Белого «Мастерство Гоголя» (1934), содержащая много интересных наблюдений над художественным методом Гоголя, в целом отличалась определённым субъективизмом. Выдвинутая ещё в 1891 г. В. В. Розановым концепция, отрицающая реалистический метод Гоголя, была развита в работах Д. С. Мережковского (1906) и В. Я. Брюсова (1909), подходивших к творчеству сатирика с декадентских позиций. Полемичной по отношению к такой точке зрения была статья В. Г. Короленко «Трагедия писателя» (1909). В 1914 г. вышла книга В. Ф. Переверзева «Творчество Гоголя», в которой исследователь раскрыл произведение Гоголя в единстве идейных и художественно-стилистических элементов. Однако, стремясь к социальному истолкованию творчества писателя, автор построил ошибочную концепцию, согласно которой Гоголь объявлялся «одним из крупнейших представителей поместного стиля». В советское время вышли работы В. В. Виноградова, В. В. Гиппиуса, Г. А. Гуковского, С. С. Данилова, С. Н. Дурылина, А. Л. Слонимского, Б. М. Эйхенбаумаидр. В 1937—1952 гг. издано академическое собрание сочинений Гоголя в 14 т, — результат коллективного труда группы учёных. Особенно оживилось изучение жизни и творчества Гоголя в 50-е гг. в связи со столетием со дня его смерти (работы Н. Л. Степанова, М. Б. Храпченко, С. И. Машинского, Г. Н. Поспелова, В. В. Ермилова и др.). Мировому значению Гоголя, его влиянию на зарубежные литературы, особенно на славянские — чешские, болгарские, а также на арабскую, японскую, китайскую, румынскую и др., посвящены работы М. П. Алексеева, Н. И. Кравцова, В. Д. Савицкого, С. В. Никольского, А. П. Соловьёвой, А. 3. Розенфельда, В. П. Велчева, Цянь Чжун-вэня и др.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

то не знает Николая Васильевича Гоголя!

Довольно высокий, пожалуй, самого среднего т роста, в темном, длинном, в меру приталенном сюртуке, свободно висевшем на всё ещё достаточно плотном, однако полегчавшем и подвысохшем от долгого недоедания теле, в бархатном зелёном двубортном жилете, застёгнутом наглухо, до самой шеи, возле которой, по обе стороны, из-под атласного чёрного галстука торчали белые мягкие, некрахмальные воротнички, в коричневых обношенных брюках на тонких, несколько кривоватых ногах, мерзко зябнувших, несмотря на самые толстые шерстяные чулки, с упавшими на выпуклый лоб длинными космами поредевших волос, прямыми прядями спадавших ниже ушей, слегка изгибаясь над ними волной, с добродушной усмешкой в небольших, красиво разрезанных карих глазах, такой странной на неправильном остроносом лице, хотя очень бледном, но здорового ровного цвета, с тёмными тонкими шелковистыми усиками над всё ещё полными, но тоже бледными и сухими губами, с нерешительной грустной улыбкой, весь беззащитный, открытый, погруженный в раздумье — о чём и о ком?

Он стоял у окна, опершись плечом о косяк, и думал о том, что уже никакого места не стало на земле человеку, где бы жить, как хочется, пристойно и скромно, в тишине и полезных Богу и людям трудах. Он думал о том, что в Париже, погрязшем всегда в настоящем, без прозрения в будущее, без рассудительной оглядки в прошедшее, наконец окончилось новое возмущение[1], в начале которого был согнан с престола наследственных королей прежний самозваный король, в продолжение которого место разума и порядка заступили хаос и штык и в итоге которого на всё том же обесчещенном троне явился новый самозваный король, бездомный бродяга, прощелыга, авантюрист, по всей видимости много худший, чем прежний, что по этой причине нынче мало кого выпускают на Запад, страшась, как бы эта французская заразительная болезнь не распространилась в России, и что, казалось, четырёх лет кровавой резни и смятений должно быть довольно, чтобы понять наконец и слепым: стезя хаоса, крови, штыка не возродит ни человека, ни человечества, как мечталось тем, кто вставал во главе возмущения.