Пылающие алтари - [11]

Шрифт
Интервал

В глубоком молчании двое в белых одеждах раздевают обращаемого в новую веру. Свежий ветерок заставляет его зябко поеживаться. Белогривый старик тихо шепчет молитвы, осеняет крестом реку и обнаженного человека, дает ему последние наставления.

Тот медленно погружается в реку, кажущуюся черной в предрассветной мгле. На удивление, вода оказывается теплой. Ласково обнимая тело, она приносит успокоение, в душе просыпается радость. Хочется ударить руками по воде, чтобы далеко разлетелись шаловливые брызги. Но ритуальный обряд строг, и человек, во второй раз рождающийся для новой жизни, молитвой смиряет свой порыв, затем с головой окунается в воду и идет к берегу.

Белогривый мажет обращенному лоб елеем, его облачают в белые одежды, на голову возлагают венок из терновых листьев. Ставшую теперь ненужной прежнюю одежду неофита поджигают. Смрадный дымок стелется над кустарником, сползает к воде. Старик сам вытирает куском белого полотна ноги новообращенного брата, надевает ему на палец перстень, на ноги — белые туфли, подносит кратер с медом и молоком. Выпив, крещеный делает шаг вперед, как бы вступая в изобилующую молоком и медом землю, о которой повествует Ветхий завет. Все поднимают плащи и закутываются в них. Только новообращенный оставляет голову открытой.

Над дальним курганом начинает рдеть маленькое облачко. Одна за другой на небе и в реке гаснут звезды. Где-то в камышах курлыкнул журавль, и его жалобный вскрик тоскливо и одиноко разносится над сонной рекой…

С пением псалмов процессия движется обратно в город. Удивленные стражники на крепостной стене во все глаза глядят на высокого мужчину с обнаженной головой. Они узнают в нем Диона, сына Деметрия, стратега и эллинарха Танаиса.

* * *

Теперь у фиасотов вновь были единая вера и единый бог. Каменную плиту с изображением бога-всадника Танаиса и посвятительной надписью сняли с алтаря, бросили в угол, и она стала служить столиком во время агап — скромных вечерних трапез братской любви. В подземном святилище эллинарха стояло теперь каменное распятие.

Но с приобщением к единой вере дух единства в фиас не вернулся. Богатые фиасоты и часть рабов, поддавшись проповедям Игнатия о непротивлении злу, настроились примиренчески по отношению к боспорскому царю. Для них всякая власть была от бога, и восстание потеряло смысл. Негласным вождем этой партии стал диадох Агесилай, некогда верный друг и единомышленник Диона. Он держал в своих руках промысел и обработку танаисского осетра, который поставлялся к столу боспорского царя и вывозился в города южного берега Понта. Доходы от этого он имел немалые и вовсе не собирался их терять. Агесилай не прочь был бы избавиться от посредничества пантикапейских перекупщиков рыбы, чтобы еще более усилился поток статеров в его карман. Но отделить Танаис от царства?! Это же война! Выиграешь ли еще от нее что-нибудь, а потерять можно все. И диадоху, которого сперва увлекла идея Диона о самостоятельности Танаиса, теперь при одном упоминании о ней начинали мерещиться отряды царских лучников, подступающие к стенам Танаиса, пожары, зловещий свист каменных ядер, выбрасываемых баллистами. Проповеди Игнатия нашли в душе диадоха благодатную почву, и Агесилай исподволь стал сколачивать группу противников решительных действий.

Примиренцам противостояла немногочисленная группа по-прежнему воинственно настроенной молодежи во главе с Дионом и его сыном Аполлонием. Молодых фиасотов из незнатных родов решительно поддерживали рабы, недавно расставшиеся с волей: в борьбе с боспорским царем им виделся залог освобождения.

С принятием христианства сомнения не оставили Диона. Упрямый бес сопротивления яростно нашептывал ему, что не так уж все истинно в новом учении, раз в нем находят удовлетворение люди разных характеров: робкие и трусы довольствуются словами о блаженстве миротворцев; люди решительные радуются мечу, который принес в этот мир Христос. Единого пути к достижению царства божьего не было.

Обуреваемый сомнениями, Дион шел к святому старцу Игнатию, жившему теперь обособленно в доме эллинарха, превратив крохотную комнатку размером с конуру в келью отшельника. Проводя жизнь в постах и молитвах, он не вмешивался теперь в дела Дионовых соратников.

— Святой отец, — обращался Дион к старцу, — многое смущает мою душу. Помоги разрешить мои сомнения.

Выслушав исповедь, Игнатий просил бога отпустить грехи рабу божьему Диону. Слово «раб», сказанное в сочетании с его именем, коробило гордую душу эллинарха, но он усилием воли смирял себя.

— Мир приблизился к своему краю, — говорил между тем святой старец, — и хотя никто не знает точно дня второго пришествия Спасителя, приближение его может узреть мудрый. Познавшим Бога не следует бояться конца. Вы не во тьме, чтобы день застал вас, как воров, ибо все вы сыны света. Не спите, как прочие, бодрствуйте, трезвитесь, преклоняйте колена перед Иисусом. Спящие спят ночью, упивающиеся упиваются ночью же.

Сердце Диона в такие минуты становилось полем брани, и душа его дрожала, как сутужная нить для тетивы.

— Но как же тогда быть со словами Спасителя, сказавшего: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч»?


Еще от автора Владимир Алексеевич Потапов
Почему трудно бросить курить?

Курение – это привычка, и в то же время навязчивая химическая и эмоциональная зависимость, которую вы тесно увязываете с вашей повседневной деятельностью и сценариями жизни. Когда-то вы придали курению эмоциональную привлекательность, приписали его к зоне комфорта, сделали тем, что вам нравится. Таким образом, вы полностью заблокировали критическое отношение к курению. Очевидное проявление разрушительных последствий курения растянуто во времени и может быть значительно отстроченным, это также затрудняет адекватную оценку вреда этой привычки самим курильщиком.


Рекомендуем почитать
Заслон

«Заслон» — это роман о борьбе трудящихся Амурской области за установление Советской власти на Дальнем Востоке, о борьбе с интервентами и белогвардейцами. Перед читателем пройдут сочно написанные картины жизни офицерства и генералов, вышвырнутых революцией за кордон, и полная подвигов героическая жизнь первых комсомольцев области, отдавших жизнь за Советы.


За Кубанью

Жестокой и кровавой была борьба за Советскую власть, за новую жизнь в Адыгее. Враги революции пытались в своих целях использовать национальные, родовые, бытовые и религиозные особенности адыгейского народа, но им это не удалось. Борьба, которую Нух, Ильяс, Умар и другие адыгейцы ведут за лучшую долю для своего народа, завершается победой благодаря честной и бескорыстной помощи русских. В книге ярко показана дружба бывшего комиссара Максима Перегудова и рядового буденновца адыгейца Ильяса Теучежа.


В индейских прериях и тылах мятежников

Автобиографические записки Джеймса Пайка (1834–1837) — одни из самых интересных и читаемых из всего мемуарного наследия участников и очевидцев гражданской войны 1861–1865 гг. в США. Благодаря автору мемуаров — техасскому рейнджеру, разведчику и солдату, которому самые выдающиеся генералы Севера доверяли и секретные миссии, мы имеем прекрасную возможность лучше понять и природу этой войны, а самое главное — характер живших тогда людей.


Плащ еретика

Небольшой рассказ - предание о Джордано Бруно. .


Поход группы Дятлова. Первое документальное исследование причин гибели туристов

В 1959 году группа туристов отправилась из Свердловска в поход по горам Северного Урала. Их маршрут труден и не изведан. Решив заночевать на горе 1079, туристы попадают в условия, которые прекращают их последний поход. Поиски долгие и трудные. Находки в горах озадачат всех. Гору не случайно здесь прозвали «Гора Мертвецов». Очень много загадок. Но так ли всё необъяснимо? Автор создаёт документальную реконструкцию гибели туристов, предлагая читателю самому стать участником поисков.


В тисках Бастилии

Мемуары де Латюда — незаменимый источник любопытнейших сведений о тюремном быте XVIII столетия. Если, повествуя о своей молодости, де Латюд кое-что утаивал, а кое-что приукрашивал, стараясь выставить себя перед читателями в возможно более выгодном свете, то в рассказе о своих переживаниях в тюрьме он безусловно правдив и искренен, и факты, на которые он указывает, подтверждаются многочисленными документальными данными. В том грозном обвинительном акте, который беспристрастная история составила против французской монархии, запискам де Латюда принадлежит, по праву, далеко не последнее место.