— Мы работаем в особых условиях, — продолжал палач, — и это надо учитывать. Например, крюки слишком блестят, да и проволочные петли тоже. И потом, они дают во время съемки световые вспышки, которые ухудшают качество кадров.
— Тогда давайте покрасим крюки и петли или достанем какой-нибудь другой материал. Я думаю, это вполне возможно.
— Очень хорошо, — одобрил палач. — Однако есть еще одно «но». Один из вас, когда вешает осужденного, поворачивается спиной к камере. Это непорядок.
— Мы же не можем изменить методы работы. Один стоит впереди и держит осужденного за бедра, а другой сзади подхватывает его под мышки. Затем мы поднимаем его вверх и по команде резко опускаем.
— Все это так, — согласился палач, — но тот, кто стоит впереди, закрывает лицо осужденного, и мне кажется, фюреру это не понравится. Он ведь хочет видеть абсолютно все.
— Тогда дело дрянь! — заявил один из подручных. — Придется переучиваться.
Капитан Фриц Вильгельм фон Бракведе, поддерживаемый под руки двумя конвойными, стоял в большом зале судебной палаты, в котором заседал «народный трибунал». Наручники с него сняли, и теперь он машинально массировал натертые до крови запястья и оглядывался по сторонам. Кроваво-красные стяги со свастикой, огненно-красное судейское одеяние Фрейслера, багровые петлицы на воротнике какого-то генерала от инфантерии, который выступал в роли заседателя, призваны были действовать устрашающе. А обвинитель, одетый в черную мантию, сидевший сбоку со скучающим видом, усугублял это впечатление.
Председатель не торопясь перелистывал лежащие перед ним документы. По ним выходило, что обвиняемый ничего собой не представляет. Капитан, родом из дворян, чиновник средней руки в Восточной Пруссии и Силезии, был на фронте. И Фрейслер решил, что разделается с этим человеком, так сказать, в два счета.
— Подойдите поближе, — лениво обронил председатель «народного трибунала» — усердствовал он лишь в тех случаях, когда имел дело с генералами, послами или чиновниками высокого ранга. — Вы знаете, почему оказались в этом зале?
— Нет, — сказал фон Бракведе. — А увидев здесь бюсты Фридриха Великого и Адольфа Гитлера, я вообще пришел в замешательство, ибо один из них упразднил пытки, а другой ввел снова. Я считаю это регрессом.
Роланд Фрейслер удивленно вскинул брови:
— Что такое? Я не ослышался? Скажите-ка на милость! Вы, собственно, кто — неудавшийся историк или что-то в этом роде? Давайте не будем спекулировать на истории, а поговорим о фактах.
— Именно о них-то я и хочу сказать, — твердо заявил фон Бракведе. — Меня пытали, и только после этого я дал представленные суду показания, поэтому они не могут служить основой для судебного разбирательства. Кроме того, я считаю состав суда неправомочным, поскольку он по отношению ко мне необъективен.
Роланд Фрейслер от изумления даже поднялся с места. Несколько секунд он беспомощно оглядывался вокруг и видел лишь безмерное удивление, смущение, беспокойство, а в отдельных случаях даже с трудом скрываемую ухмылку. Стремясь овладеть ситуацией, председатель постарался вложить в свои слова как можно больше иронии:
— А вы, однако, шутник, не так ли?
— Возможно. Я читал книгу Адольфа Гитлера «Майн кампф». Так вот там написано: «Если волею правительства какой-либо народ влекут к гибели, то бунт каждого представителя этого народа является не только правом, но и долгом…»
— Это чистейшей воды мошенничество! — взревел Фрейслер.
— А далее Адольф Гитлер писал в своей книге: «Права человека выше государственного права, и любой путь, который ведет к осуществлению этого положения, целесообразен, а несоблюдение этого закона должно рассматриваться как невыполнение долга и, следовательно, как преступление».
— Вы законченный подлец! — в возбуждении заорал Фрейслер. — Вы, преступник, осмеливаетесь использовать в своих грязных целях слова нашего фюрера?! Тем самым вы выдали себя. Неужели вам не стыдно?
— Наверное, мне действительно следует стыдиться, что я процитировал Гитлера, — согласился фон Бракведе.
Роланд Фрейслер так рычал, что микрофоны дребезжали, как разбитое стекло. Кабина для звукозаписи наполнилась оглушительным треском, и звукозапись оказалась испорченной. Назначенный судом защитник Бракведе даже пригнулся от ужаса.
— Подлец Бракведе, я лишаю вас слова! — содрогаясь, вопил Фрейслер. — Заседание прерывается на полчаса.
— Вы сошли с ума! — прошептал капитану один из конвойных. — Такого здесь никто себе не позволял.
— Но кто-то должен был начать, — решительно возразил граф фон Бракведе, а обращаясь к защитнику, который повернулся к нему, крайне обеспокоенный, сказал: — Будет гораздо лучше, если теперь вы уйдете в укрытие, а я стану защищать себя сам.
— Но я тоже хочу защищать вас! — пылко заверил его защитник. — Если нам удастся доказать применение к вам пыток, то создастся новая предпосылка для объявления суда неправомочным…
— Вы женаты? У вас есть дети? — спросил граф.
— Да, — удивленно ответил защитник.
— Вы противник национал-социализма?
— Ну как вы могли такое подумать!
— Вы опасаетесь за свою жизнь, я понимаю… — фон Бракведе попытался улыбнуться: — Зачем же вы хотите ввязаться в эту сомнительную авантюру? Вы можете все потерять, а мне терять нечего. Отступитесь, оставьте поле битвы мне…