Наследник чародея - [11]

И Повон увидел бледные неподвижные черты Террза Фал-Грижни. Грижни, снова живой, хотя и залитый вытекшей из сотни ран кровью, Грижни, с белым, исполненным презрения лицом и жуткими глазами, сверкавшими суровым знанием, обвинением в убийстве, приближался.

Повон силился крикнуть, но не издал ни звука. Члены его были словно налиты свинцом, он не мог шелохнуться и лишь следил в оцепенении, как приближается к нему заклятый враг, закутанный в черное, приподняв руки с белыми разъятыми пальцами, скрюченными, точно когти хищной птицы. Губы его беззвучно шевелились, пытаясь произнести заклятие.

Ужас Повона наконец воплотился в пронзительном крике — крике, который его и разбудил. Он вопил еще несколько секунд, после того как глаза его раскрылись. Этот оглушительный крик достиг ушей кельдамы Нуксии и ее женщин, а также прислуги, поджидавшей в соседней комнате пробуждения герцога. Пара камердинеров бросилась спасать вопящего хозяина. Они нашли его сидящим на постели, с выпученными глазами на полиловевшем лице и мокрыми от пота волосами. Лишь с изрядным трудом удалось им успокоить хозяина.

Постепенно к нему вернулось ощущение действительности. Герцог был потрясен, руки его дрожали. Он устыдился своей беспочвенной паники, но горячие заверения слуг, что они никому ничего не расскажут, вернули ему присутствие духа. Ланти-Юм не узнает о жутком эпизоде, который вряд ли когда-либо повторится. Никогда больше, пообещал себе Повон, не осквернит он своего герцогского тела амброзией Сни, никогда не придется ему снова испытать такого отвратительного кошмара.

Однако вскоре герцогу пришлось убедиться, что он заблуждался: амброзии Повон более не пробовал, но видения донимали его снова и снова, превращая ночи в сплошной кошмар.

Глава 2

Верран критически оглядела сад из грибов и кристаллов.

— Это им страшно не понравится, — заметила она.

Нид зацокал когтями по каменному полу.

— Да, конечно, им это покажется ужасно некрасивым. Но мне, однако, все равно, — добавила она без прежней уверенности.

И все-таки, по человеческим стандартам, сад был красив — огромные панно с калейдоскопическим замысловатым узором из черных и зеленых кристаллов, перемежающихся сапфировым шламом, выложенные на многоугольных клумбах, повторяющих очертаниями симметричную кристаллическую решетку. Уход за садом был одним из основных занятий Верран, и на протяжении многих больших венов она наблюдала за тем, как он разрастался от небольших скоплений зеленых кристаллов, которые она предпочла в память о зеленой растительности на Поверхности, до огромного сверкающего пространства, занимавшего теперь три четверти дна большой котловины. Но уравновешенность и формальность рисунка, так радовавшая глаз леди Верран, претила вардрулам, чьи сады были так же нерегулярны и затейливы, как и раскопы, в которых они располагались. Вардрулы прямо не выражали своего неодобрения, в их языке вообще не было ничего, подобного лантийским высказываниям неудовольствия, но их стремление обойти стороной обезображенную котловину, выдавало чувство глубокого неприятия. Верран остро ощущала это, но сад был для нее одним из немногих источников удовольствия, и она не находила сил от него отказаться.

— Как ты думаешь, не следует ли мне добавить несколько красных пятен на внешних углах? — спросила она.

Вовсе не интересуясь подобными вещами, Нид пробурчал нечто невразумительное. Было очевидно, что мутант, хотя и стремится ей угодить, совершенно безразличен к этому скопищу грибов и кристаллов. Верран не усматривала в этом ничего удивительного, но все же огорчилась, потому что острее почувствовала бесполезность своего занятия. Да, ее занятия, при всем их разнообразии, были удручающе бесплодны. И сад, и резьба по камню, и ткачество, даже дневник, в котором она регулярно делала записи, — все это лишь пустая трата времени. О чем, в конце концов, ей писать, если в часы бодрствования не случается никаких значительных событий. Несколько раз в прошлом ей удалось сочинить песенки, стихи и рассказы для Террза. Тогда ей казалось важным, чтобы ее мальчик побольше узнал о Ланти-Юме и о мире людей. Но попытки восстановить события, случившиеся на Поверхности, погрузили ее в такое мрачное состояние, что вскоре она оставила их. Что касается песен и стихов — Террз, едва выйдя из младенческого возраста, утратил к ним интерес. Он предпочел атональное творчество вардрулов, которое уравновешивало мелодичность их речи, простым лантийским мелодиям, а стихи и вовсе ничего не значили для ребенка, чье ухо привыкло к тонкостям вардрульской речи. Это положило конец ее поэтическим упражнениям.

Что еще у нее оставалось? Вначале она увлекалась уроками вардрульского языка, которые вроде имели какое-то значение. На протяжении многих больших венов Верран пыталась совершенствовать свой вардрульский и до известной степени в этом преуспела. Теперь она могла свободно общаться с хозяевами здешних мест. Хоть Верран и с трудом удавалось напевно выговаривать их непроизносимые слоги, она почти всегда понимала слова вардрулов, обращенные к ней. Только слова — и все. Слова, но не те отношения, что стояли за ними, не реакции, не эмоции. То, что вардрулы способны чувствовать, и чувствовать глубоко, — в этом Верран не сомневалась и все-таки никак не могла распознать проявление этих чувств. Реакции вардрулов были совершенно загадочны, выражения лиц — невероятны. А тончайшие оттенки речи, передаваемые высотой тона или колебаниями хиира — всему этому не находилось аналогии в человеческом мире. Верран их никогда не постичь, и она давно примирилась с этим, сознавая, что ее возможности не беспредельны. Но и вардрулы не проявили способностей к восприятию человеческой речи. Верран предложила позаниматься с ними лантийским, и предложение было принято. Некоторые из самых упорных и усидчивых обитателей пещерного мира овладели основами лантийского синтаксиса. Одной из таких способных учениц оказалась подруга Террза Змадрк Четырнадцатая — смышленая и усидчивая девочка. Но постепенно на уроки Верран приходило все меньше и меньше учеников, и даже интерес Четырнадцатой постепенно угас. Уроки прекратились.