Другой, очень довольный, начал мурлыкать.
Бабушка не слышала его, но это не имело никакого значения. Важно, что она почувствовала его тепло и пошевелила ногами. И самое главное, что постепенно мы стали разговаривать с ней почти как нормальные люди.
- Первыми умирают ноги, сынок, - с огромным усилием, наконец, сказала бабушка целую фразу и устало расслабилась. Она ждала, что я ей отвечу.
Я сказал:
- Ничто не умирает, если дух человека жив. Она улыбнулась, показав искусственные зубы, зубы-жемчуг, как у девушки. Явно она хотела сказать: "Ах ты, мой вруша! Я уже не знаю, когда ты врешь, сейчас или когда говорил, что человек - это всего лишь мясо да кости и ничего более!"
Через некоторое время она взглядом показала на шкафчик. Я открыл его и увидел там бутылку ракии, домашней, сливовой. Она улыбнулась и показала глазами на печку.
Разумеется, мы ее подогреем.
Подогрев ракию, я разлил ее по стаканам и один поднес к ее губам. Она слегка приподнялась и сделала глоток. Отпил из своего стакана и я. Она улыбнулась уже совсем по-настоящему и даже показала на Другого. Я догадался и налил и ему, разумеется, молока. Он, приятно удивленный, быстро все вылакал.
И только я хотел сказать: "Ну вот, теперь можно и пожить, а на тот свет еще успеется", как бабушка спросила слабым голосом:
- Какой сегодня день?
- Пятница.
Она немного помолчала, закрыла глаза и потом сказала:
- Хочу умереть в воскресенье. Я рассмеялся.
-В воскресенье нельзя, воскресенье-выходной.
- Потому и хочу, что тогда людей соберется больше.
Чтобы обойти этот вопрос, я снова поднес к ее губам стакан. Она немного отпила, но не забыла, о чем говорила. И продолжила свою мысль:
- Наденьте на меня вышитую безрукавку.
- Конечно, черный сарафан и вышитую безрукавку.
- И белый платок на голову.
Я допил стакан и налил себе еще. Горячую, с примесью жженки, домашнюю ракию особенно осенью, в такую вот слякоть, я не променяю ни на что.
- А почему ты хочешь, чтобы на твои похороны собралось много народу?
- Да потому, что в этом проклятом селе я научила женщин кроить и шить, до меня они не умели ни слоеные пироги печь, ни раны лечить. Темнота была беспросветная.
Разговор утомил ее. Она умолкла,видно, ждала, что я ей скажу. Я же молчал. Встал,потянулся и подбросил в печку угля, подошел к окну. Во дворе все еще шел противный мелкий дождь.
Поняв, что я ничего не скажу, она продолжила:
- Греет как печка.
- Другой? Да-а.
Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами.
Потом вдруг попросила, чтобы я достал из сундука вышитую безрукавку.
Я стал доставать из сундука одно за другим - домотканые дорожки, мягкое одеяло, вышитые подушки, вязаные носки, белые сорочки... Но вышитой безрукавки там не оказалось.
Бабушка стала нервничать. "Кроме твоей матери ее некому взять. Спроси, куда она ее задевала".
- Как же я спрошу, если она с отцом сейчас в Тунисе, за тысячи километров?!
- А когда вернутся?
- Скоро. Через два года.
Бабушка испугалась. И я испугался, как бы у нее не поднялось давление. А оно, наверное, поднялось, потому что она очень сердито сказала :
- В мое время снохи не были такими. Взяла, чтобы щеголять там. А я сиди тут и жди, когда они вернутся.
- И подождем, - сказал я, глядя за окно, где дождь наконец прекратился и выглянуло солнышко.
Через два дня я снова был на работе. А бабушка вместе с Другим осталась в селе. Вот уже второй год она ждет свою безрукавку.