Артем Гармаш - [257]

Шрифт
Интервал

— А почему же без разбора? В партизанский штаб губком его назначил.

— Вот же. Поэтому и возникает невольно вопрос: около сорока миллионов нас, украинцев, и народ мы работящий, способный, свободолюбивый, с такой хотя и трудной, но и славной историей, так неужто мы не можем и сейчас, в двадцатом веке, на втором году революции обойтись… без «варягов»?

— Это ты про Кушнира? Так какой же из него «варяг»? — пожал плечами Артем. — Что русский? Э, Грицько, что-то ты не тем тоном петь стал! Уж не по Ивгиному ли камертону?

— И ты туда же! — вспыхнул Грицько. — Просто в толк не возьму, чего вы все на Ивгу! «Националистка». Ну так что? Почему непременно она должна на меня вредно влиять, а не наоборот, я — благотворно на нее?

— Дай боже нашему теленку да волка съесть.

— Так вот знай: за эти полгода от прежней Ивги мало осталось. Она уже и не в партии даже. Доказал-таки, что не женское это дело. Не очень, правда, и артачилась: «Может, ты и прав, тут хотя бы на тебя пороху хватило!» Опростилась: варить научилась, сама стирает, не брезгуя и моими подштанниками…

— А я не так ее лично имел в виду, — перебил Артем, не будучи уверен, что за подштанниками не последуют, может, еще более интимные вещи, — и не ее собственный «порох», а совсем иного рода «взрывчатку» — в переплетах, которой она набила твой солдатский мешок тогда, в Славгороде. Видел потом у тебя в хате целую стопку, просмотрел: Михайло Грушевский, «История Украины-Руси», «Повия» — не помню автора, но очень, как видно, нужная книжка на этот момент! Что-то из винниченковских произведений…

— Просмотрел! А ты бы почитал.

— Читал мало, признаю. Нет времени — не ухватишь всего. Зато сейчас наверстываю. Не о книжках говорю, а о тех кровавых страницах, что они — тот же Грушевский да Винниченко, как верховоды Центральной рады, — вписали в живое тело Украины. Немецкими да гайдамацкими шомполами, расстрелами, виселицами… Нет, Грицько, по-дружески советую тебе, урежь полы да беги от таких своих наставников.

Грицько возмутился:

— Не говори ерунды! Чего они мои! Свою голову имею на плечах.

— Имеешь. Однако вот хотя бы эти твои глупые разговоры о «варягах» взять. Разве ты своим умом до этого дошел? С чужого голоса порешь чушь! Известно, с чьего — украинские помещики да буржуазия и все, кто с ними, спят и во сне видят, как бы клин вбить меж украинским и русским народами. Понимают, что это необходимое условие, при котором только и смогли бы они свою самостоятельную буржуазную державу создать, основанную на эксплуатации своих «родных» рабочих да своего «родного» трудящегося крестьянства, а значит, в том числе и тебя самого. Так где же твоя голова, что и сам повторяешь за ними: «варяги»!

— Ты что, — даже остановился пораженный Грицько, — и вправду националистом меня считаешь? — И, не ожидая ответа, гневно возразил: — Какая глупость! Да я на фронте за три года войны сколько друзей задушевных имел среди русских! Хотя, правда, хватало и недругов. Из числа тех, для кого мы, украинцы, были тогда не «малороссами» даже, а «хохлами» да «мазепами». Вот что-то и в Кушнире мне…

— Ну, это ты уж зря! — нахмурился Артем. — Как это можно возводить на человека такое без всякого основания?

— А то, что за целый день, — а Кандыба говорит, что всегда так! — ни одного украинского слова не сказал, не основание разве?

— Очень шаткое! — сказал Артем, а Грицько продолжал:

— Ежели б это человек пришлый, было бы простительно, но он же здешний. Никак дед его еще прибился из Курщины на шахту в Донбасс, он уж здесь родился. Ну и живи себе на здоровье. А только ж и ты относись к нам, «туземцам», с уважением. И прежде всего языком нашим не гнушайся. Своего не чурайся, но и наш знай. Не заставляй меня… — Он сделал паузу, скрывая волнение, и закончил с отвращением в голосе: — До сих пор противно во рту от того суржика… что молол языком!

— А ты б не молол! Я же говорил с ним все время по-украински, и ничего — понимали один другого. Вот так исподволь и приучим. Да и не только Кушнира, а всех, на него схожих. Политика партии в национальном вопросе ясная и твердая. Кое-кто из русопятов-великодержавников попробовал было прошлой зимой свои порядки устанавливать на Украине, но сам товарищ Ленин так одернул, что навряд повторится.

— Твоими устами, Артем, мед пить! — скептически усмехнулся Грицько. — Может, и поверил бы, да сам знаешь — несть пророка в отечестве своем.

— А я в пророки и не лезу. Не пророчествую, а так мне здравый рассудок мой подсказывает. И вера непоколебимая в мудрость партии. Но только наивными дурнями были бы мы, ежели б думали, что все уже будет идти гладко. Нет, еще всего будет… Ведь первыми за всю историю человечества совершили мы у себя социалистическую революцию, первыми в мире создали свою рабоче-крестьянскую державу. Стало быть, не с кого пример брать. Своим умом придется доходить до всего да своими руками.

За разговором они и не заметили, как очутились на опушке леса, зачарованные химерной иллюзией выхода из ночи, только что обступавшей их в гуще леса, — не вперед, а назад во времени — в ясное предвечерье здесь, на опушке.


Рекомендуем почитать
Происшествие в Боганире

Всё началось с того, что Марфе, жене заведующего факторией в Боганире, внезапно и нестерпимо захотелось огурца. Нельзя перечить беременной женщине, но достать огурец в Заполярье не так-то просто...


Старики

Два одиноких старика — профессор-историк и университетский сторож — пережили зиму 1941-го в обстреливаемой, прифронтовой Москве. Настала весна… чтобы жить дальше, им надо на 42-й километр Казанской железной дороги, на дачу — сажать картошку.


Ночной разговор

В деревушке близ пограничной станции старуха Юзефова приютила городскую молодую женщину, укрыла от немцев, выдала за свою сноху, ребенка — за внука. Но вот молодуха вернулась после двух недель в гестапо живая и неизувеченная, и у хозяйки возникло тяжелое подозрение…


Встреча

В лесу встречаются два человека — местный лесник и скромно одетый охотник из города… Один из ранних рассказов Владимира Владко, опубликованный в 1929 году в харьковском журнале «Октябрьские всходы».


Соленая Падь. На Иртыше

«Соленая Падь» — роман о том, как рождалась Советская власть в Сибири, об образовании партизанской республики в тылу Колчака в 1918–1919 гг. В этой эпопее раскрывается сущность народной власти. Высокая идея человечности, народного счастья, которое несет с собой революция, ярко выражена в столкновении партизанского главнокомандующего Мещерякова с Брусенковым. Мещеряков — это жажда жизни, правды на земле, жажда удачи. Брусенковщина — уродливое и трагическое явление, порождение векового зла. Оно основано на неверии в народные массы, на незнании их.«На Иртыше» — повесть, посвященная более поздним годам.


Хлопоты

«В обед, с половины второго, у поселкового магазина собирается народ: старухи с кошелками, ребятишки с зажатыми в кулак деньгами, двое-трое помятых мужчин с неясными намерениями…».