Антихрист - [45]

Иосиф утверждает, что если бы Цестий Галл решился в тот же момент пойти на приступ, то война тогда же кончилась бы. Еврейский историк объясняет бездействие римского полководца интригами, главным двигателем которых были деньги Флора. По-видимому, на стены города выходили члены аристократических партий с одним из представителей рода Анны во главе, призывали Цестия и предлагали ему открыть ворота. Без сомнения, легат опасался какой-нибудь засады. В течение пяти дней он тщетно пытался взойти на стены силой. На шестой день (5 ноября) он наконец напал на ограду храма с северной стороны. Под портиками произошел ужасный бой; мятежниками овладело отчаяние; партия мира уже готовилась к встрече Цестия, когда вдруг он приказал дать отбой. Если рассказ Иосифа правдив, то поведение Цестия необъяснимо. Быть может, Иосиф ради того тезиса, который он защищает, преувеличивает успехи, достигнутые Цестием, и преуменьшает истинную силу сопротивления, оказанного евреями. Несомненно одно, что Цестий возвратился в свой лагерь в Скопусе, а на следующий день начал отступать в Гаваон, преследуемый евреями. Спустя еще два дня (8 ноября) он начал отступать дальше, все так же преследуемый евреями до спуска Вефорон, наконец, должен был бросить весь свой обоз и лишь с трудом добрался до Антипатра.

Неспособность, обнаруженная Цестием в этом походе, поистине изумительна. Правление Нерона должно было очень уронить государственную власть, если оказывались возможными подобные факты. Впрочем, Цестий недолго прожил после своего поражения: многие приписывают его смерть огорчению. Судьба Флора осталась неизвестной.

Глава XII ВЕСПАСИАН В ГАЛИЛЕЕ. ТЕРРОР В ИЕРУСАЛИМЕ. БЕГСТВО ХРИСТИАН

В то время, как римская власть потерпела на Востоке такое кровное оскорбление, Нерон, переходя от преступления к преступлению, от одного безумства к другому, всецело отдавался своим химерам претенциозного артиста. Вместе с Петронием из окружающей его среды исчезло все, что называется вкусом, тактом, изяществом. Колоссальное самолюбие вызывало у него неутолимую жажду стяжать славу во всей вселенной; он испытывал свирепую зависть к тем, кто привлекал к себе внимание публики; иметь какой бы то ни было успех — это значило совершить государственное преступление; уверяют, что он хотел запретить продажу произведений Лукана. Он стремился к неслыханной известности; в голове его создавались грандиозные проекты; то он собирался прорыть Коринфский перешеек; то провести канал от Байи до Остии, то открыть источники Нила. Давно уже он мечтал о путешествии в Грецию, не в силу серьезного желания видеть образцовые художественные произведения несравненного греческого искусства, а в силу карикатурного самолюбия, побуждавшего его выступить на состязаниях, существовавших в различных городах Греции, и получить там призы. Эти состязания были буквально бесчисленны; организация подобных игр была одной из форм греческой либеральности; каждый гражданин, сколько-нибудь состоятельный, располагал в их лице верным способом увековечить свое имя, как это практикуется и в наше время путем т. н. академических премий. Благородные упражнения, оказывавшие такое могучее содействие развитию силы и красоты древней расы и послужившие школой для греческого искусства, обратились, как это случилось впоследствии и со средневековыми турнирами, в некоторого рода ремесло, и образовалась особая профессия объезжать агоны и брать на них призы. Вместо добрых и прекрасных граждан на них стали фигурировать лишь противные и бесполезные щеголи или люди, сделавшие себе из них прибыльную специальность. Но эти призы, из которых победители делали себе показные украшения вроде орденов, не давали цезарю спать спокойно; он грезил о том, как он с триумфом возвратится в Рим с крайне редким титулом периодоникия, или победителя в целом цикле торжественных игр.

Певческая мания у него дошла также до крайних пределов. Одной из причин смерти Тразеа было то обстоятельство, что он не приносил жертвоприношений в честь «небесного голоса» императора. Перед парфянским царем, своим гостем, он не нашел ничего лучшего, чем гордиться своим искусством править колесницей на бегах. Сочинялись лирические драмы с главной ролью для него, причем боги, богини, герои, героини были замаскированы и костюмированы так, чтобы изображать его и его любовницу. Таким образом он исполнял роли Эдипа, Фиестия, Геркулеса, Алкмеона, Ореста, Канацея; он являлся на сцене в цепях(сделанных из золота), в виде слепца, в виде безумного, даже в роли роженицы. В числе последних его планов было выступить на сцене голым, в виде Геркулеса, причем он должен был задавить льва руками или убить его палицей; для этого, говорят, лев был уже выбран и дрессирован, но в это время императора постигла смерть. Уйти в то время, коща он пел, считалось таким великим преступлением, что это делали только потихоньку и с самыми смешными предосторожностями. При состязаниях он старался очернить своих соперников, вывести их из терпения; случалось, что несчастные нарочно пели фальшиво, чтобы только избегнуть угрожавшей им опасности. Судьи на конкурсах ободряли его, хвалили за скромность. Если от этих карикатурных сцен кто-нибудь краснел или становился хмурым, то он заявлял, что присутствуют люди, в беспристрастности которых он сомневается. При этом он, как школьник, повиновался всем условиям конкурса, трепетал перед агонофетами и мастигофорами и подкупал их, чтобы они не стегали его бичом, когда он делал промахи. Если ему случалось сделать такой промах, за который его следовало устранить, то он бледнел; приходилось потом уверять его, что ошибка его осталась незамеченной за энтузиазмом и аплодисментами народа. Статуи прежних лауреатов убирали, чтобы вид их не вызывал у него припадка неистовой зависти. На бегах старались дать ему прийти первым к призовому столбу, даже когда он падал с колесницы; но иногда он нарочно давал себя победить, чтобы не подумали, будто он играет нечисто. Мы уже говорили, что ему было досадно, что в Италии он был обязан своим успехом только шайке клакеров, очень хитро организованной и дорого оплачиваемой; он обходился с ними, как с невеждами, говорил, что уважающий себя артист может ценить только мнение греков о нем.